Ты не боишься говорить то, что думаешь.
Пенелопа потрясенно уставилась на нее. Она прожила десять лет своей жизни, никогда не говоря того, что она хотела сказать. С людьми, которых она хороша знала, она была открытой и искренней, иногда даже забавной, но среди незнакомцев, она не могла вымолвить ни слова.
Она впомнила бал-маскарад, который однажды посетила. Она посетила много бал-маскарадов, но один бал был для нее особенным, потому что тогда, она нашла себе маскарадный костюм - ничего особенного, всего лишь платье, стилизованное под начало 17 века, в котором она могла чувствовать, что ее личность хорошо скрыта.
Благодаря маске. Она была большой и закрывала почти все ее лицо.
Она чувствовала себя преобразованной. Внезапно, свободная от бремени быть Пенелопой Физеренгтон, она чувствовала, как на передний план вышла новая индивидуальность.
Это было не так, словно появилась новая индивидуальность, она была все та же, но она совсем на себя не походила.
Она смеялась; она шутила; она даже флиртовала.
Она поклялась самой себе, что следующей ночью, когда все костюмы будут убраны, и она будет одета в свое лучшее вечернее платье, она будет самой собой.
Но этого не случилось. Она пришла на бал, она кивала и вежливо улыбалась. Но, так или иначе, она снова стояла у периметра комнаты, и пыталась слиться с обоями.
Казалось, что быть Пенелопой Физеренгтон, кое-что означает. Ее тут же отбросило на годы назад, в тот ее первый ужасный сезон, когда ее мать настояла на том, чтобы выйти в свет, даже притом, что Пенелопа умоляла этого не делать.
Пухлая девочка. Неуклюжая девочка. Всегда одетая в цвета, неподходящие ей. Не имело значения, что она стала гораздо стройнее и изящнее, и наконец-то выбросила все свои желтые платья. В этом мире - мире Лондонского высшего общества - она всегда будет той же самой Пенелопой Физеренгтон.
Это была ее ошибка в такой же степени, как и ошибка окружающих. Настоящий порочный круг.
Каждый раз, когда Пенелопа входила в танцевальный зал, она видела всех тех людей, которые давно ее знали, и каждый раз чувствовала, как снова превращается в застенчивую, неуклюжую девочку из прошлого, а не в самоуверенную молодую женщину, которой как ей нравилось думать, она стала - по крайней мере, глубоко внутри.
– Мисс Физеренгтон, - позвала ее леди Данбери мягким - даже можно сказать, удивительно нежным - голосом.
