Взгляд уперся в высокие сапоги из черной кожи, потом в бедра, обтянутые брюками, простую коричневую рубашку и… зеленые глаза.
В руке лорд держал отобранный у мистрис Кариславы хлыст и задумчиво похлопывал рукояткой по ноге.
Я нерешительно подтянула разъезжающиеся коленки и встала.
– А что тут происходит? – очень ласково спросил лорд. Белая от злости Гарпия с ненавистью на него уставилась. Мне даже показалось, что наставница сейчас откроет рот, высунет длинный раздвоенный язык и зашипит как ядовитая гадюка.
– Здесь происходит обучение послушниц, господин! – через силу сдерживаясь, бросила Гарпия.
– Серьезно? – искренне удивился куратор. – И чему обучается конкретно эта послушница, – кивок на меня, – когда барахтается в грязи, не в силах подняться под вашей плетью?
– Терпимости! – яростно выдохнула мистрис.
– Терпимости? Для чего вашим воспитанницам подобная терпимость, мистрис Карислава?
– Чтобы знали свое место! – с ненавистью выкрикнула настоятельница.
Мужчина осмотрел сбившихся в кучу и притихших послушниц.
– Боюсь, где их место, они уже усвоили чересчур хорошо, госпожа настоятельница, – неожиданно грустно сказал он. И тут же его губы сжались. – Вам известны распоряжения короля относительно подобных методов воспитания?
Карислава злобно зыркнула, но голову не опустила.
– Наш король не до конца… осознает последствия таких распоряжений! Эти греховницы понимают только язык хлыста, только страх способен держать в узде пагубные мысли и ограждать от искушений, которым они так и норовят поддаться!
– Да каким же?
– Всем! – Гарпия истово и демонстративно осенила себя полусолнцем.
– Вы просто не знаете, на что способны эти распутницы! Вот эта, – она ткнула в меня кривым пальцем с острым ногтем, – с детства в ней сидит Тьма, с детства! Пресветлая Мать плачет, когда смотрит с небес на эту девку, она прибежище злых духов, уж я-то знаю! Сколько сил я потратила, чтобы повернуть ее душу к свету, уж сколько порола и учила хлыстом – все без толку! Меченая девка, порченая! Давно бы ее выкинули за ворота, в лес, пусть с волками тешится, да мать-настоятельница, святая душа, не позволила! А я считаю, что таких допускать к священному омовению в Оке Матери – грех! И святотатство!
Я опустила голову, сдерживая слезы.
Да за что меня так? Что я ей плохого сделала? Еще и перед этим лордом… Стыдно.
Горькая обида полоснула не хуже хлыста, только душу. Лучше бы и правда меня по ногам отходили, не привыкать, чем такое о себе выслушивать. Я сглотнула, не поднимая глаз.
