Мятый клочок бумаги и кривой, фирменный “титовский” почерк.
“Соня, я ушел, пока вы спали, чтобы у Степы не было вопросов, на которые мы сами пока не дали ответ. Но все это временная история, и тот вариант, который ты предложила, меня не устраивает. Предлагаю обсудить все, пока Исмаилов в Москве. Думаю, когда он вернется, нам будет не до личного. Дай знать, когда тебе удобно, и я организую встречу”.
Быстро пробегаю глазами по строчкам и только потом сминаю записку в руке, чтобы та больше не напоминала о том, что я снова повела себя неправильно.
Никогда, Титов. Мне никогда не будет удобно, и я ни о чем не хочу с тобой говорить. Каждый наш разговор оканчивается либо скандалом, либо сексом. И мы так ни разу не подобрались к главному. А главное вот в чем.
Нет таких слов, чтобы я тебя простила. Нет таких причин, что могут оправдать твое предательство. Нет во мне столько любви, чтобы ради нее похоронить ущемленное достоинство.
Мы без тебя проживем, а ты… как-нибудь сам.
Я смотрю куда-то в окно и вытираю ладонью злые, непрошенные слезы.
Хватит, плакать, Соня. Ты обещала себе, больше никогда не страдать по этому человеку. Отболело уже. Отмерло.
А потом воскресло заново, из пепла, прямо как в той сказке. Правда вместо огненной птицы феникс перед нами было уродливое, искалеченное двумя упрямцами нечто, очень смутно похожее на любовь.
Разорванную в клочья, с неровными стежками и все еще кровоточащими ранами.
- Мам, я проснулся, - Степа потянул меня за подол халата."
"Обернувшись, я увидела своего мальчика.
Маленькую копию Титова. Такого родного, со всклокоченными волосами и упрямым, фирменным взглядом, от которого мне никак не скрыться.
- Привет, малыш, - села на пол и прижала сына к себе. - Хорошо спал?
- Отлично, мне в этом деле сплюшка помогала.
Степка нежно обнимает игрушку в виде совы. Ее круглые пластиковые глаза с изумлением и ужасом смотрят прямо на меня, будто бы говоря:
“Ну и ну, хозяйка! Что же ты натворила?!”.
Когда даже плюшевые совы осуждают тебя, самое время задуматься, что ты сделал не так.
- Степ, игрушку надо вернуть. Ты ведь ее украл, малыш, - я глажу спутанные вихры, чтобы придать им какое-то подобие прически.
- Мам, ты что?! Совунья это мой друг! Я не могу предать друзей! Мне ее дядя Макс… - сын хотел сказать “подарил” но вовремя замолчал, заменив вранье на вполне безобидное: - показал. Ему вообще эта сова ничего не стоит! Ты бы видела, сколько у него всякого там было! И паровоз и конструктор и даже погремушки… зачем-то.
