Но, к сожалению, у меня было немного времени на поиски Вербицкого. Я боялся, что ублюдок вновь скроется и у меня больше не будет шансов его найти.
Дорога возле въезда на кладбище была оцеплена: депутат законодательного собрания еще и не то может. По сводкам, здесь произошла авария.
Время идет, дергаюсь от нетерпения, я и так пару дней ждал, пока Вербицкого обработают парни Смольникова и я уже весь извелся. Не могу успокоиться, пока собственными руками не убью этого мудака.
— Не дергайся, Гром, они уже едут. Я уж не знаю, что этот мудак тебе сделал, но видно, что не просто как меня на*бал, — молчу, стискиваю челюсть, сжимаю руль, замечая приближающуюся машину.
— Все, Громов, он твой, у тебя ровно двадцать минут на все, — хлопая по плечу, с усмешкой произносит Смольников. — Извини, долго оцепление держать не могу. — Киваю ему в ответ, выхожу из машины, поднимая ворот пиджака, закрываясь от ветра и моросящего дождя. Джип тормозит возле въезда на кладбище. Парни Смольникова выходят из машины выволакивая за собой Вербицкого с мешком на голове.
Мразь еле волочит ноги, он уже не способен к сопротивлению, только мычит и постоянно спотыкается, пока его в разорванном, окровавленном костюме волокут на кладбище к его же могиле. Парадокс, однако. Могила есть, а трупа нет. Нужно восстановить баланс.
— Все, дальше я сам, — говорю парням, которые бросают тушу больного ублюдка в грязь. Один из парней кивает мне, ставит рядом канистру с бензином и удаляется. Подхожу к мрази, срываю с его головы грязный мешок, отшвыриваю его в сторону.
Вербицкий долго щурит опухшие глаза, стараясь разглядеть меня. Он неуклюже пытается сесть, дергая связанными за спиной руками. Осматриваю его, и меня начинает тошнить от вида запекшейся крови на его лице. У мрази сломана челюсть, и он не может говорить, только обессиленно мычать, смотря на меня красными молящими глазами. Медленно обхожу ублюдка, и меня почти выворачивает наизнанку от вида отрезанного пальца и прижженного чем-то для того, чтобы ублюдок не сдох раньше времени.
Сажусь рядом с Вербицким на корточки, с пренебрежением и долей брезгливости обхватываю его подбородок, держа его голову, которая постоянно кренится на бок. Он уже живой труп, кажется, еще несколько часов и мразь сдохнет сама, как собака в грязи, и никто и никогда не пожалеет о его смерти. Но мне мало его боли, я еще не насладился ей сполна.
— Ты знаешь, за что ты умираешь, мразь? — спрашиваю я, четко проговаривая ему в лицо каждое слово.
