Обыкновенный дорожный фонарь — довольно тяжёлый, такой в карман не положишь, с мощным направленным лучом. Если повернуть линзу, луч становится рассеянным, широким.
Василий Васильевич раскрутил донышко и посмотрел, сколько там батареек. Их было четыре штуки, четыре увесистых «бочонка».
— Покойник где-то его взял. Или здесь в доме, или привёз с собой.
— А если он привёз его с собой, значит, собирался на маяк, — подхватил Василий Васильевич. — То есть ничего его не понесло по пьяной лавочке геройствовать.
— Из машины тоже не мог взять, — продолжала Мура. — Машина-то уехала!..
И они посмотрели друг на друга.
— Нужно спросить Захарыча, не давал ли он Ванюшке фонарь, — сказал Меркурьев. — Хотя можно и не спрашивать. Понятно, что не давал. А если давал, не признается.
— Но ты понимаешь, да, Вась? Ванюшка ехал сюда и знал, что пойдёт на маяк. Его туда кто-то вызвал.
— Кто?
Она пожала плечами.
— Зачем?
Она опять пожала плечами.
— А твоя знаменитая интуиция что нам говорит?
— Ничего не говорит.
Молчит.
— Значит, грош ей цена, — с удовольствием подытожил он.
Ему очень хотелось перевести всё в нормальную, земную систему координат. Труп настоящий. Вот фонарь, вполне материальная штука. Пропавший изумруд — реальное событие.
Никаких видений, никаких озарений. Потусторонних сил тоже никаких!..
— Как ты думаешь, — спросил он. — Смерть Ванюшки как-то связана с похищением изумруда?
— Не знаю, — ответила Мура. — Вася, не надо говорить про изумруд. Пожалуйста.
— Что такое?!
— Ничего, ничего, — заторопилась она. — Просто это… совсем другая история. Я не могу тебе её рассказать.
— А кто может?
— Только хозяйка камня, больше никто.
— Значит, я спрошу её.
— Вот и спроси.
— И спрошу!..
Василий Васильевич отправился разыскивать Кристину.
И не нашёл.
Девчонку с утра никто не видел, она исчезла бесследно.
Спал Меркурьев плохо.
Он проснулся среди ночи от грохота бури за окном. Море ревело, и казалось, что во тьме к берегу подплыли доисторические чудовища: это они ревут и беснуются.
С чёрного неба лил ледяной дождь, и налил на полу меркурьевской комнаты довольно большую лужу, в которую Василий Васильевич попал, когда встал, чтобы закрыть окно. Поджимая мокрые пальцы, он некоторое время смотрел в темноту и думал, и мысли его были тревожны.
Известно, что ночью невозможно надумать ничего хорошего, уж так устроена ночь, особенно — осенняя, особенно — глухая, с дождём и бурей.
