– При чём здесь гордость вообще?
Если бы она у меня была… Я бы не стала кружить две недели вокруг закрытой двери, когда Арсений меня выгнал. Разве гордые так поступают?!
– А что тогда?
– Мы оба ошиблись. Отношения – это про доверие. А оно утеряно безвозвратно.
– Сколько тебе лет? Напомни.
– Двадцать четыре.
– Мне было почти столько же, когда я развелась.
– Вы говорили, что всё сделали правильно, – стою на своём. – Что Долинские такие… не прощают. Упёртые.
– Говорила, – усмехается. – Всё-то ты помнишь, пчёлка.
– Тогда, о чём мы тогда? Давайте пить кофе и есть круассаны. Я голодная.
И правда, после больницы, где я сильно похудела, словно восполняю запасы.
Сейчас, кстати, живу неподалёку от отца…"
"Когда я ему позвонила… разговор не очень удался. То ли я была расстроена ситуацией с Арсением, то ли немного застеснялась. В общем, пообщались сухо, не было вот этого ощущения дикой радости оттого, что наконец-то в моей жизни появился родной человек.
Это ведь неправильно?!
Папа позвал меня к себе.
У них с женой большая квартира. Просторная, красивая. До Воробьевых гор рукой подать. Детей нет, хотя вместе они больше пятнадцати лет.
Вот такая ирония судьбы.
Много лет они пытались родить ребёнка, обивали пороги больниц, а я в это время росла в детском доме.
Виктор Андреевич, зная мой простодушный характер, поселиться у отца категорически запретил. Посчитал, что я буду чувствовать себя обязанной, поэтому арендовал мне квартиру в соседнем дворе от отца. Много советовал, до сих пор часто звонит.
Начинаю догадываться – таким образом, проявляется ревность.
Отчим опасается, что я полюблю родного отца сильнее и перестану общаться. Такой смешной. Стареет, к сожалению.
Быстро закидываю в себя круассан, намереваясь сразу после того, как закончу, «убежать по срочным делам». Эвелина смотрит на меня с грустной улыбкой и пододвигает свою тарелку.
– Съешь мой, если хочешь.
– Даже не знаю…
До нормального веса, к которому я привыкла, килограмм пять, поэтому машу рукой и накидываюсь на ещё одну булку.
– Он приходил ко мне… – произносит Эвелина еле слышно.
– Кто? – замираю, переставая жеваться.
Женщина нервно озирается по сторонам и переводит на меня затравленный взгляд, в котором отчётливо маячат слёзы.
– Рудольф, – через силу выдаёт.
– Когда?
– Через полгода после…
– И?
Она резко отворачивается, поочерёдно промачивая салфеткой нижние веки.
– Вы… сказали, что Долинские не прощают, – выговариваю поморщившись.
– Так легче.
