— Валентин! «Трех сестер» и патронташ! Базза — к штурвалу! Рулевой — приготовить «корзину» на сто метров вниз! Немедленно!
— Что ты задумал?
— Слишком опасно, мессер…
— Галилей потребует остановиться, и у вас будет время меня втянуть! Не подпускайте каракатицу на пушечный выстрел! Всё!
Помпилио выскакивает в коридор.
— Что он задумал? Базза! — Позабыв о детях, Лилиан подбегает к капитану и хватает его за рукав. — Что?
— Мессер прикроет нам пузо, — не глядя на девушку, цедит Дорофеев.
— В корзине?
— Да.
— Но…
— У нас нет другого выхода, адира.
Самолеты могут повредить тяговые двигатели или сам кузель. Или астринг. — У капитана ходят желваки. — Если мессер их не отгонит, мы можем остаться здесь навсегда.
Мостик прошивает еще одна очередь.
— Пожар в третьем двигателе!
— Мерса! Не спать!
— А где третий?
— Бегом, придурок! Мы теряем скорость!
Рев Бедокура отбивает у Андреаса всякую охоту продолжать уточнения. Он подхватывает огнетушитель, на котором болтается свеженькая бирка: «Проверено.
А. О. Мерса alh. d.», и выскакивает из машинного отделения.
Куда теперь?
— Где третий двигатель?
Нагруженный пулеметными лентами палубный на мгновение замедляет бег, машет куда-то вдаль, уточняет:
— Потом направо…
А в следующий миг уже скрывается из виду, патроны важнее слов.
«Потом направо…»
Мерса соображает, что нужную гондолу он определит по дыму и запаху гари, бежит, куда послали, сворачивает и видит на металлической двери большую цифру «3».
За которой бушует пожар.
Вздыхает, натягивает на лицо респиратор и…
— Гермес великий, не оставь!
Возможно, двигатель неспешно тлеет, а возможно — полыхает.
За железной дверью мог скопиться один только дым, а может поджидать такое пламя, что огненный поток долетит до другого борта. Входить в непредсказуемую гондолу страшно, до рези в животе страшно, но… Но страшно сейчас всем: трем пацанам, из-за которых весь этот сыр-бор, и Бабарскому, что сидит сейчас у пулемета, страшно потному Бедокуру, бегающему по машинному отделению, и запертому в астринге Галилею, страшно Помпилио и Дорофееву.
Все они идут сейчас по краю, и все стискивают зубы, загоняя страх так глубоко, что даже с собаками не отыщешь. И все они надеются, что не ошиблись с новичком.
— Олли, ты видишь, я иду! — Андреас стискивает зубы, загоняя страх так глубоко, как только может, а потом продолжает: — Я, мать твою спорки, иду!
И распахивает дверь.
Встречный ветер бьет в лицо, сносит корзину, не помогает даже тяжеленный груз.
