Вебер предлагал добираться до Альбурга по старинке — на лошадях, что позволило бы им проложить непредсказуемый маршрут и, при должной удаче, избежать встречи с разбойниками. Однако Кишкус уперся, заявил, что лучший способ уклониться от бандитов — опередить их, и настоял на путешествии в новомодном автомобиле. Который взял, да и сломался в двадцати лигах от Альбурга.
— На твое счастье, Соломон, я вовремя отправила к маме детей. В противном случае ты бы сейчас…
— Не надо, дорогая, я всё понял.
Несчастный Кишкус наконец сообразил, что его унижают в присутствии трех посмеивающихся мужиков, и попытался остановить экзекуцию.
Но было поздно.
— Ты всё понял? Да что ты вообще можешь понять, кроме перспектив урожая? Ты агроном, Кишкус, просто агроном, а я, вместо того чтобы заниматься собой, как это принято у женщин моего круга, вынуждена руководить предприятием! И об охране тоже позаботилась я! А ты даже не смог сбить цену, и теперь мы платим этим бандитам огромные и совершенно незаслуженные деньги…
— Это я тоже слышу, синьора.
— Феликс, не мешайте!
— Ни в коем случае, — усмехнулся Вебер, машинально прикоснувшись пальцами правой руки к полям шляпы. — Я стараюсь помочь.
И почувствовал на своей щеке нежные женские пальцы.
— Феликс, поверьте: я доверяю вам, как никому другому. Я вручила вам самое ценное, что у нас осталось: наши жизни."
"И массивный сундучок, на котором синьора восседала. Как понимал Вебер, в нем лежали фамильные драгоценности и собранные с арендаторов деньги — все остальные сбережения виноделы хранили в банке.
Сундучок, без сомнения, был дорог: сто пятьдесят цехинов за сопровождение просто так не выкладывают, но самое печальное заключалось в том, что о наличии в фургоне сундучка было известно не только бамбальеро.
— Ведь вы сильный и беспощадный… как эрханский мыр…
Будь в фургоне чуть светлее, тщедушный винодел наверняка увидел бы, как пальцы его жены ласкают шею наемника. Увидел и наверняка догадался бы, что произошло вчера, во время «деловых переговоров»…
Феликс кашлянул.
— Я постараюсь оправдать доверие, синьора.
— Мама всегда говорила, что ты упрямая тряпка. — Синьора Кишкус вновь повернулась к мужу.
— Как можно быть упрямой тряпкой? — изумился тот.
— Не знаю, как, но у тебя получается!
Вебер едва слышно прошептал помощникам: «Держитесь!», на мгновение приоткрыл дверь и бесшумно выскользнул из фургона.
В безлунную прохладную тьму.
Если в загратийской ночи и было хоть что-то интересное, так это, безусловно, запахи.
