Говорит ей бабка о чем-то, а она на нее даже не смотрит. Как всегда, взгляд рассеялся в никуда и видит свое бессмысленное «нигде». Почему, блядь? Неужели так его ненавидит? Неужели из-за него не хочет вставать на ноги?
Устинья еще какое-то время во дворе постояла, затем вернулась обратно в дом, сбила снег с валенок, скинула тулуп и платок, у двери повесила.
— Бессильна я здесь. Ничем не помогу. В город возвращайтесь.
— Что значит бессильна?
Она как будто кувалдой всю надежду разбила. Осколки больно впились ему в грудину и дышать стало тяжело.
— То и значит. Не хочет она. А когда человек не хочет все смысла не имеет. Оставайтесь ночевать я вам в сарае постелю, а на утро в город поезжайте, пейте дальше ваши умные лекарства. Авось помогут остальные органы загубить.
Зло взяло. Поднялось внутри черной волной и затопило. Умная какая. А говорят людям помогает. Шарлатанка. Ни черта она не умеет. Как и думал он. Просто так приперлись в даль такую. Тащил ее в машине и сам плутал по дорогам-лабиринтам.
Два раза тачку откапывал из сугробов. В третий в деревню на тросе ехал за внедорожником.
— А травки-муравки ваши там всякие. Снадобья, зелья. Какую-то хрень, которую вы вашим пациентам раздаете. Я все куплю, слышите? Все ваши веники!
От отчаяния руки в кулаки сжались и, кажется, он сейчас заорет так что голосовые связки полопаются.
— Ты поутихни. Не надо так возгораться. Ишь горячий какой. Купит он. Привыкли с города своего приезжать и покупать всякое.
Запомни не всех и не все купить можно. Не все лекарствами и деньгами лечится.
К нему несколько шагов сделала и спросила:
— Ты вот зачем с ней возишься? Зачем привез ее сюда за столько километров? А? Только честно отвечай. Я здесь судить никого не думаю. Не судья. Чай сама не без грехов. Говори! Зачем?
— Люблю я ее.
Выкрикнул и как будто порвалось что-то внутри, как будто нужно было ему вот это вот выкрикнуть.
— Вот, — ткнула пальцем ему в грудь, — вот и люби. Только не как сосед, не как санитар и нянька.
Как мужик люби. Ясно? Дай ей себя не подопытной, беспомощной инвалидкой чувствовать, а женщиной. Желанной, красивой и любимой. Чувствует она все…и ногами и руками. Понял? А любовь и не таких больных на ноги ставила.
И в глаза смотрит ему, а в зеленых омутах вся бездна вселенной. Там нет возраста. Там нет времени. Там есть только глубина. Ее не постичь и не понять. Даже жутковато становится.
— А ты…от злости излечись.
