– Елена!
Гудели перила, задетые сумкой на моем боку, грохотали умноженные эхом шаги, и голос свыше ревел сердито:
– Стой, я сказал!
Ага, сейчас.
Я вынеслась из подъезда, едва не сбив какую-то бабку с маленькой жирной собачкой.
– Тьфу, психическая! – обругала она меня, своевременным рывком уведя от столкновения мопса на поводке.
Песик усвистел в сугроб, металлическая дверь грохнула, я добежала до своей машины и даже двигатель прогревать не стала – рванула с места, как стритрейсер.
Пока доехала до дома, шесть раз звонил телефон.
Первые три раза – часто, с интервалом в минуту, не больше. Потом через пять минут. Через десять. Через пятнадцать…
Уже в своем дворе, припарковавшись и заглушив мотор, я взяла мобильный и, игнорируя насыпавшиеся эсэмэски, заблокировала контакт «Никита Говоров» и удалила всю историю сообщений.
По лестнице поднималась, как старушка. Ноги отяжелели и еле шли.
Это потому что разбитое сердце упало в пятки, что ли?
– А что… – Натка при виде меня переменилась в лице и просыпала сахар мимо чашки.
C ней еще происходили такие мелкие катастрофы – руку-то она поранила правую, рабочую, – но случались они все реже. Сестра на удивление ответственно подошла к необходимости восстановиться как можно скорее и не ленилась разрабатывать руку.
Взрослеет, однако.
Еще недавно, пользуясь случаем, сидела бы у меня на шее до упора, а теперь вот проявляет самостоятельность. Ужин сама готовит, а я думала пельмени лепить…
Эх, никому-то я не нужна…
– Лен, что случилось?
– Ничего! – рявкнула я в ответ и с третьей попытки сумела пристроить на вешалку свою сумку.
Руки дрожали, ремень и крючок расплывались перед глазами, упорно не желая совмещаться. Попутно я еще обрушила на пол Наткину шубку, но сестрица, против обыкновения, не ринулась ее поднимать, квохча, как курица над обиженным цыпленком.
– Ни слова! Ни звука! Предупреждаю: никогда больше не заговаривай со мной о Говорове. Вообще не произноси его имя! Считай, что он умер!
– Скоропостижно-то как, – пробормотала Натка, но от дальнейших комментариев осмот-рительно воздержалась.
– Чай будешь? С пирожными, я напекла эклеров.
– Я буду! – донеслось из Сашкиной комнаты и по полу глухо застучал гипс. – Теть Лен, а кто умер?
Чуткий слух у пацана. Музыкальный.
– Один нехороший человек, – ответила я, проходя в кухню.
– Нехороший? – с сомнением повторила Натка.
– Очень нехороший. Хуже некуда. Полная дрянь. – Я взяла чай, который сестра приготовила для себя, и выпила сразу весь.
