На пару недель я – Олин парень. А что, это кому-то мешает? Таких Оль, моя милая… – И посмотрел ей в глаза: – А ты смешная! Ольга рассказывала, что ты смешная! Наивная, каких больше нет. И в кого-то сто лет влюблена, с самого детства. Что, правда?
Аля вырвалась из его цепких рук и побежала.
Ей вслед раздался смешок.
Бабушка уже засыпала. Только спросила:
– Ну как погуляли? Понравилась светская жизнь?
– Нормально, – ответила Аля. – Варьете хорошее, народ веселится. Все хорошо, ба.
Завтра они уезжают.
– Ну и славно.
Через пять дней и Аля с Софьей Павловной сели в поезд.
Расставаться с холодным Балтийским морем и приземистыми соснами, с нежным белым песком и островерхими кирхами, с соборами, с ароматным густым кофе и пирожными со взбитыми сливками было жалко, но впереди была Москва, родной институт, ну и вообще вся жизнь! Долгая и прекрасная жизнь, от которой так многого ждут в юности.
И как хорошо было дома! Отдых отдыхом, но дом есть дом.
А сейчас Аля особенно ощутила, что квартира, где они жили с бабушкой, и есть ее дом. Ее родной дом.
Начался новый учебный год, Аля с головой ушла в учебу, а спустя три недели раздался звонок.
Она не сразу узнала Олин голос – незнакомый, хриплый и сиплый. Говорила Оля с трудом.
– Что? Что случилось? – кричала Аля, понимая, что случилось что-то ужасное.
И действительно случилось ужасное. Непоправимое, страшное. По дороге в Москву они попали в аварию.
Генаша и Надя погибли сразу. Гарик и Оля выжили. У Гарика травма позвоночника, и он навсегда останется инвалидом. Оле повезло больше всех – перелом ноги, ребер, травма плеча, разбитый лоб и бровь.
– Видишь, какая я везучая! Ну просто под Богом, скажи? – сипела Оля.
– В какой ты больнице? – кричала Аля. – Номер больницы, слышишь? Хирургия? Травма! А палата? Какая палата?
Через десять минут с трясущимися руками она сидела в такси.
Оля лежала у окна. Бледная в синеву, похудевшая – руки-палочки, личико с кулачок. Аля села на край кровати, взяла ее за руку и заплакала. Понимала, что этого делать нельзя. Но ничего не могла с собой поделать – слезы лились как из ведра.
– Дурочка, – потрескавшимися губами попыталась улыбнуться Оля. – Все хорошо! Я же жива, Алька! А Надька и Гена в могилах. И Гарька, – Оля отвернулась к окну, – такой молодой и такой талантливый.
