— Нынче можно и не такое купить, — не унималась я. — Хоть диплом юриста, хоть хирурга.
— Ты хочешь, чтобы я попытался вырезать тебе аппендицит?
Закатила глаза и фыркнула.
— Не хочу. Его уже вырезали, если ты не заметил…
— Ну тогда могу попробовать пришить его обратно.
— Фу, — поморщилась я. — Звучит, ужасно. А вообще, по-моему, ты заговариваешь мне зубы.
— Я?! — театрально ужаснулся он."
"— Ты, — кивнула головой.
На самом деле я шутила, пытаясь болтовнёй перекрыть ту лёгкую неловкость, которая ощущалась между нами.
Глеб ничего не ответил, продолжая с улыбкой смотреть на меня, но что-то незримо поменялось в выражении его лица и заставило неосознанно напрячься. Даже вилку пришлось отложить в сторону.
— Ты что-то скрываешь.
— Все мы что-то скрываем.
Ну что ж, судя по его умению уходить от прямого разговора, готова признать, что без юридического образования здесь не обошлось. Но это ничуть не успокаивало, скорее наоборот.
Кажется, он уловил изменение в моём настроении, потому что вдруг предложил:
— Если тебя интересует что-то конкретное, спрашивай.
Я открытая книга, — развёл руки в стороны.
«Ну да, открытая, — подумалось мне невесело, — открытая книга с двойным, а то и тройным дном. Малость переигрываешь».
В каком направлении копать, я не имела ни малейшего представления. Да и не хотелось мне его пытать. Мне вообще до последнего хотелось верить в то, что этот нелепый разговор всего лишь глупое стечение обстоятельств.
— Кто тебя научил так хорошо готовить? — выбрала, как мне казалось, самую безопасную тему.
— Мама, — после секундной заминки ответил он.
— Мама? — переспросила глупо, потом, правда, тут же дала себе мысленный подзатыльник и заставила взять себя в руки. — Мама — это хорошо, — заключила как можно более бодро и оптимистично. — Редко встретишь, чтобы мамы учили своих сыновей высокой кухне.
— Это был единственный путь к моему усмирению.
— Усмирению? — уверена, из меня бы обязательно получился замечательный попугай, повторяющий за говорившим последние слова.
— Скажем так, в своё время я был чрезвычайно трудным подростком.
— Верю, — согласилась моментально. — Представляю, ты был тем ещё сорви головой!
Мне хотелось как-то разрядить обстановку, но Глеб отчего-то стал ещё более серьёзным.
— А какой была ты? Спорим, что избалованной папиной принцессой.
Вроде бы он не сказал ничего такого, чего бы мне не говорили раньше, но его предположение, а вернее, его подача, больно резануло по давно затянувшимся ранам.
«Избалованной».
