По-польски он изъяснялся терпимо, но этот язык явно не был для него родным.
Этот человек закусил губу, пристально смотрел, как меняется антураж за пределами дороги. Лес обрывался, справа тянулись дебри кустарника. За ними, в седловине между холмами, виднелись крыши польской деревушки. Кустарник сменялся сплошным земляным валом. Слева начинался обрывистый склон. На нем ершились озябшие кусты, глинистая почва была изрыта. Внизу разреженная голая растительность, всего лишь узкая полоса, за ней поле протяженностью триста метров, за ним лес.
— Эй, вы что-то задумали? — спросил молодой парень, бредущий впереди, вздрогнул и втянул голову в плечи. — Градов, Манфред, вы о чем толкуете?
— Не хочешь, не беги, Кароль, — процедил Манфред, на всякий случай посмотрев по сторонам. — Как начнется, падай и лежи. Немцы тебя не тронут, пригонят на другой завод, будешь пахать там, пока не загнешься. А мы уже не можем, надоело, приятель.
— Люди, вы с ума сошли! — простонал Кароль. — Отсюда не сбежать. Нас же всех убьют! Посмотрите, сколько их тут, да еще собаки, а сил осталось только помолиться.
Куда бежать? Все равно поймают и пристрелят.
— Кароль, не ной, — отрезал мужчина по фамилии Градов. — Можешь оставаться, трудись во славу рейха. Недолго осталось. Когда наши с востока подойдут, немцы все равно вас всех расстреляют. Уж лучше в драке умереть, чем соплями заливать холодную стенку.
— Хочешь сдать нас, Кароль? — спросил Манфред и хмуро посмотрел ему в затылок. — Давай, беги к господам охранникам, докладывай, что побег замышляется, вымолишь себе дополнительную пайку, получишь свои тридцать медяков.
— Почему медяков? — осведомился Градов.
— Так ведь ты не Бог. За тебя серебра не дадут.
Градов рассмеялся. Этот смех звучал очень странно, напоминал предсмертный кашель.
Люди, бредущие рядом, молчали. Возможно, они не слышали их беседу. Или же им было все равно.
— Я тебе в рожу дам, Манфред! — глухо прорычал парень. — Если будешь думать, что я такая сволочь. Я с вами, люди.
Сил моих больше нет. Будь что будет!
Градов посмотрел назад. На пятки ему наступали еще трое. Вся компания — заговорщики, всем нечего терять. Заключенные молчали, с какой-то щемящей тоской смотрели на Градова.
Двое из них были венграми, освоившими за полтора года польский язык — Сандор и Корнель. Первому около тридцати, второму за сорок. Оба из Будапешта. Они попали под раздачу в сорок третьем, когда марионеточные власти устраивали облавы на антифашистов.
