Там работала дальнобойная артиллерия.
Люди надсадно кашляли, дышали в рукава. Кто-то зашелся в приступе кровавой рвоты. Заключенные шли с трудом. Порывы ветра сбивали их с ног. Они жались друг к другу, так было теплее. Менялись серые небритые лица с запавшими глазами.
Лагерь Аушвальд скрылся за покатым холмом. Колонна шла по грунтовой дороге, которая втягивалась в заснеженный осиновый лес.
Кутались в шинели солдаты с рунами на касках. Охрану и конвоирование узников концлагерей власти доверяли только частям СС.
Охраны было много.
Конвоиры шли по обочинам, держа наготове автоматические штурмовые винтовки образца сорок четвертого года — последнее достижение германской оружейной промышленности, лишь недавно поступившее в войска. Эти автоматы отличались от традиционных МП-40. У них имелся деревянный приклад, были улучшены тактико-технические характеристики.
Колонна тянулась по разреженному лесу. Охранники били прикладами заключенных, отстающих от нее.
Из строя вывалился мужчина в облезлом треухе, смертельно бледный, с трагической миной на сморщенном лице.
Он упал на четвереньки, страшно кашлял, выстреливая сгустки крови. Товарищ из колонны схватил его за шиворот, попытался втащить обратно, но тот уже не мог идти. Его тошнило.
Раздался гортанный окрик. Он, как плетка, ударил по ушам арестантов. Они затащили доброхота обратно в колонну. Он оглядывался, звал товарища по имени.
Люди в полосатых робах брели мимо, безразлично косились на несчастного. Помочь — лишь отсрочить неизбежное.
Вразвалку подошел упитанный конвоир, пнул заключенного по ноге и проорал:
— Встать, свинья!
Реакции не последовало.
Пролаяла очередь. Заключенный упал лицом в снег, кровь потекла из его рта, ее тут же занесла поземка.
— Не слушаются, Курт? Совсем обленились? — осведомился товарищ этого конвоира.
— Да, сплошь симулянты, — ответил тот, забрасывая на плечо штурмовую винтовку. — И для чего мы их так плотно кормим?
— Сволочи! — прохрипел по-польски поджарый молодой мужчина с пучком волос на макушке.
Он обнимал себя за плечи, дышал за пазуху, согревался собственным теплом.
— Отмучился Матеуш. Он словно знал это, бедняга, слезу давил, жаловался, что далеко не уйдет. Иван, не пора? — спросил мужчина, понизив голос, и глянул на соседа.
— Терпим, Манфред, рано еще, — сипло отозвался этот самый Иван."
"Он выглядел сравнительно бодро, сутулый, но еще не изнуренный, с серыми глазами, весь покрытый свинцовой щетиной. Арестант исподлобья смотрел по сторонам, берег дыхание.
