"
"– Да, – проговорил Дэймен, старательно изображая безропотную благодарность.
Вчера было иначе, а сегодня, проснувшись, он сразу понял, где находится. Воспоминания не путались. Измученное побоями тело тотчас заныло, но, наскоро осмотрев себя, Дэймен рассудил, что ушибы несерьезные. На тренировочной арене его ранили сильнее, значит, и переживать нечего.
Слушая Раделя, Дэймен уловил звук незнакомого струнного инструмента, играющего вирскую мелодию. Проникал этот звук сквозь отверстия узорчатых дверей и оконных рам.
Как ни странно, доля правды в словах Раделя имелась: Дэймен впрямь оказался в привилегированном положении. Он не томится в зловонной камере, как в Акилосе, и не плывет на корабле связанным и одурманенным. Его поместили не в тюрьму, а в покои королевских питомцев. Затейливо переложенную листьями еду подавали на золоченом блюде, а крепчающий вечерний ветерок приносил в зарешеченные окна нежные ароматы жасмина и плюмерии.
Вот только это все равно тюрьма. Вот только на шее у него ошейник с цепью.
Вот только он один среди врагов за много миль от дома.
В качестве первой привилегии Дэймена с завязанными глазами и под стражей повели мыться и приводить в порядок – ритуал был точь-в-точь как в Акилосе. В результате дворец за пределами своей комнаты он не увидел. Звук струнного инструмента ненадолго приблизился, потом снова отдалился. Раз или два слышались негромкие мелодичные голоса, однажды – тихий, ласковый смех.
Когда его повели через покои питомцев, Дэймен вспомнил, что он не единственный акилосец, подаренный Виру, и едва не задохнулся от тревоги за других.
Акилосские дворцовые рабы наверняка растеряны и напуганы: привыкшие к покровительству господ, о себе заботиться они не умели. Разговаривают ли со своими новыми хозяевами? Иноземным языкам их обучали, но вирскому – вряд ли. Акилос и Вир отношений практически не поддерживали, а до визита советника Гийона и вовсе враждовали. Дэймен выучил вирский исключительно по настоянию отца, твердившего, что знать язык врагов принцу так же важно, как язык друзей.
Дэймену развязали глаза.
Никогда ему не привыкнуть к такому обилию украшений. Все пространство от сводчатого потолка до купели, полной воды, покрывала мозаика из миниатюрных плиток с синими, зелеными и золотыми переливами. Клубящийся пар превратил все звуки в слабое эхо. Стены опоясывали округлые ниши для отдыха, сейчас пустующие, у каждой стояла причудливой формы жаровня.
