Ершов попытался подняться, схватившись за ствол молодой березки, Карякин поддержал его, физиономия товарища стала пятнистой, он закусил губу до крови, она потекла по подбородку.
– Идти сможешь?
– Смогу, Паша, конечно смогу. Даже побегу если надо.
Он сделал несколько шагов, взвыл от боли, схватился за соседнее дерево, Карякин метнулся, подставил плечо. Тоска в глазах раненого такая, что тошно смотреть.
– Стой здесь… Я сейчас.
– Чего я стоять-то буду? – заартачился Ершов.
– Стой говорю… Берёзку обними если хочешь.
"
"Карякин прыжками побежал на пушку, присел за деревом и начал тихо зеленеть – со стороны деревни приближалась цепочка пехотинцев. Полуденное светило поблёскивало на немецких касках, они шли по высокой траве, держа карабины на изготовку, мелькали фигуры в мареве жаркого дня – серая форма, равнодушные одинаковые – лица семь или восемь – не справится. Гитлеровцы растянулись в цепь, неудержимо приближались, а в этом лесу и спрятаться негде – один березняк.
Прогремел выстрел, за ним ещё два, возможно немцы не видели никого – стреляли, чтобы сладить с собственными страхами. Фашисты понемногу переходили на размеренный бег, ускорялись. Паша отполз от дерева, поднялся, засеменил обратно. Ершов стоял, привалившись спиной к берёзе и опершись на здоровую ногу, неловко стаскивал из-за спины ППШ. На Ершова было страшно смотреть – лицо изменилось до неузнаваемости, автомат уже в руках, дрожащий палец оттягивает затвор…
– Немцы, Коляша, близко.
Опирайся на меня, уходим.
– Вижу я их, Паша, честное слово вижу. Вон они, черти, за деревьями. Не пойду я никуда, иди один.
– Не дури, пошли говорю!
– Ты очумел?.. – Ершов вспыхнул и снова стал каким-то пятнистым. – Ступай один, бестолковщина! Я сглупил, я и отвечать буду. Забыл куда идём?.. Не дойдём, не передадим донесение, представляю, что случится – тысячи людей погибнут, фронт окончательно развалится. А ну пошёл к чёртовой матери! – Ершов раздражённо махнул стволом автомата.
– Не успеешь, Паша, вместе дуба дадим – задание не выполним. Я что тебя упрашивать должен? Да не волнуйся – отобьюсь, задержу их. Уходи!.. Христом Богом молю!.. Ну скажи – за каким хреном нам вдвоём подыхать-то?
Карякин попятился, глотая слёзы – товарищ был прав. Ершов скрипел зубами, выдавливал слова через боль, правильно всё говорил и прощаться не надо – некогда уже, слишком многое на кону.
