Но желание помочь облегчить чужие страдания не должно стать источником боли для тебя самого.
Я начал протестовать, но потом представил себе год в отделении «Скорой помощи». Пять лет. Десять. Черт, да я с ужасом ждал следующей недели.
– Я очень этого хотел, а теперь, кажется, не могу освоиться.
– Сможешь, – проговорила доктор Фигероа. – Просто тебе нужно время, чтобы все взвесить.
– У меня нет времени. Мне нужно работать. И найти жилье. А еще…
«Попросить родителей снова принять меня в качестве сына».
– Знаю, – согласилась доктор Фигероа.
– У меня есть друг, врач-невролог. Арчи Уэбб. Один из его пациентов – птица высокого полета. Понимаешь, о чем я? – Она изобразила выразительный жест, потерев большим пальцем подушечки указательного и среднего. – Ему нужен первоклассный частный уход. И без огласки.
– Что за пациент?
– Один из наших друзей из «Марш Фармасьютиклс». Может, ты о них слышал?
Я слабо улыбнулся.
– Название знакомое.
Имя Марша красовалось на всех больничных ручках и блокнотах, не говоря уж о крупных музеях отсюда и до Европы.
Марши жили в огромном поместье за городом и считались чуть ли не королевской семьей. Состояние Старого Света превратилось в империю, когда «Марш Фарма» получила от Управления по контролю за пищевыми продуктами и медикаментами зеленый свет на производство своего самого популярного лекарства, обезболивающего на основе опиатов под названием ОксиПро.
– Пациент работает на Марша? – поинтересовался я.
– Пациент – сам Марш, – доктор Фигероа понизила голос и облокотилась на стол.
– Эдвард Марш III, президент и генеральный директор компании.
Я удивленно поднял брови.
– Надо же. Он болен? Что-то из области неврологии?"
"– Рассеянный склероз, – сообщила она. – В первично-прогрессирующей форме, если быть точной. Выявлен недавно. Он попросил Арчи подобрать для него медперсонал. Он не хочет обращаться в хоспис или куда-либо еще. Все только самое лучшее. И осторожен настолько, чтобы составить четкое соглашение о неразглашении информации о частной жизни пациента и тому подобном с угрозой засудить любого, кто произнесет хоть слово.
Короче говоря, Марш не хочет, чтобы кто-то знал о его болезни. Точнее, не стремится посвящать в это акционеров. – Она лукаво взглянула на меня. – Тебе я могу рассказать, поскольку ты связан нормами закона о личной информации пациентов.
– Я не скажу ни слова, – медленно проговорил я. – И не стану лгать, что меня это не интересует.
– Хорошо.
