– А можно мне палочки? – спросил я ее.
– Два комплекта, – добавил Сайлас.
Она достала палочки из кармана передника и ушла.
– Не могу есть азиатскую еду без палочек, – пояснил я. – Это как-то неправильно.
– Я тоже, из-за мамы, – проговорил Сайлас, когда мы раскладывали лапшу с большого блюда на тарелки. – Она настояла, чтоб мы научились ими пользоваться. Но Эдди… – один из пельменей не удержался в палочках Сайласа и плюхнулся прямо в суп. – В этом он меня превзошел.
– Могу я спросить, от чего она умерла?
– Нарушение свертываемости крови.
Она принимала лекарства, но тромб попал в мозг. Вот и все.
– Сколько тебе было?
– Десять. Эдди – двенадцать. Это было… тяжело.
– Прости, Сайлас.
Он пожал плечами.
– Такова жизнь, правда? Хотя порой я размышляю, как бы все обернулось, останься мама жива. Она была доброй. И пробуждала добро в папе. Думаю, она бы настояла, чтобы Эдди жил полноценной жизнью. Работал, если захочет. Гулял с ребятами. Заводил друзей. И она бы не позволила мне…
Я подался вперед, гадая, расскажет ли он о Чисане.
И хватит ли у меня смелости спросить.
Он махнул рукой.
– Забудь. Теперь уже слишком поздно.
Я мягко улыбнулся."
"– Ты знаешь мое мнение по поводу «слишком поздно».
– Начать все сначала? Использовать второй шанс? – Он не улыбнулся в ответ. – Какие-то события просто происходят. Катастрофы чудовищных масштабов… Как сброшенная на Хиросиму бомба. Или когда самолеты врезались в башни-близнецы. Подобная хрень все очень сильно меняет. И прийти в себя уже не получится.
Нельзя стать прежним.
Я кивнул, вспомнив, что Сайлас сказал мне, когда подвозил в город. Он не уважал свое прошлое. Я тяжело вздохнул и собрался с духом, решив рассказать, что Эдди поведал мне об Аляске. Внезапно мне показалось неправильным, бесчестным, что он не знает о моей осведомленности.
Но Сайлас наблюдал за мной проницательным взглядом, за которым скрывался IQ Эйнштейна. Так что вовремя прервал, сменив тему.
– Сколько ты планируешь работать с папой, прежде чем вернешься в больницу?
– Не знаю.
По крайней мере, до конца праздников.
– Только не позволяй ему заставлять тебя работать в Рождество. Увидишь, так и будет. Для него «личное время» – пустой звук.
– Ну, я еврей, так что… – я усмехнулся. – Думаешь, я смогу взять выходной в первый день Хануки[22]?
– Черт, прости. Я должен был догадаться или…
– Да ладно, Марш. Кауфман себя выдал.
Он рассмеялся.
– Я чувствую себя идиотом.
– Неудивительно. Макс Кауфман – самое еврейское имя. Хотя нет.
