— Ты думаешь, что Андрей не волколак?
— Да как он им может быть, государь? Крест носит. Молитвы читает. Святой воды не боится. В церкви службу стоит. Причем и Символ веры, и «Отче наш» у него от зубов отскакивает похлеще многих. А еще сказывают — иные молитвы знает. Волколаки же нечисть. Им все божественное противно. Просто Андрей натурой своей что волк, загнанный в угол. Рычит, шерсть дыбом и готов драться до конца. Да и, чего уж сумневаться? Сабелькой он пластает знатно. И, верно, другим оружием владеет добре.
Уже три дюжины татей извел. А по зиме медведя-шатуна и стаю волков. Трех малышей из погибшей стаи прикормил, и они у него что сторожевые псы. Только не на цепи, а в лесу. Как кто придет — воют. Сказывает, что, если бы не они, ни медведя, ни разбойников вовремя не заметил бы.
Царь задумался, медленно пожевывая губы.
Минута тишины. Вторая.
— А к митрополиту ты чего приехал? — наконец, спросил он.
— Так по делу колдуна.
— Какого колдуна?
— В самой Туле или возле нее колдун сильный завелся.
Мне на то сам Андрей пожаловался. Потому как по нему и супружнице его тот ударил, лишив их частично памяти. Людей близких едва узнавали, пока не очухались. Притом Марфа стала совсем безрукая — с самых начала учиться хозяйство вести. Многое забыла. А отца Марфы — Петра Глаза — так и вообще, колдун разума лишил, буйством заразил, стараясь через то всю его семью вытравить. Я как это услышал, вспомнил, что люди мне жаловались. Только про колдуна не сказывали, видно не знали. И полается, что злодейств много тот колдун учудил и много люда православного сгубил, а мы ни сном не духом.
Коварен он знать. Хитер. Многоопытен. Вот и еду за советом да помощью, так как я оказался бессилен в его поисках.
— Колдун, говоришь?
— Колдун.
— Ну, дело доброе, нечисть изводить. А кому это Петр Глаз дорожку перешел? Не колдуну же в самом деле?
— Петр в сотники метил.
— О как… интересно. А Андрейка кому помешал?
— Думаю, что никому. Просто под руку попался. Но он не самая удобная жертва оказался.
Кусается охальник.
— Я это уже понял, — улыбнулся царь. Едва-едва улыбка тронула губы, но глаза светились и чуть ли не искрились весельем. — Ладно. Ступай. Хотя погоди. Эй! Прошка!
— Я тут государь. — заскочив в палаты произнес тот самый мужчина, что отца Афанасия на свежий квас приглашал.
— Выдай отцу Афанасию десять рублей. Это за моего слугу, ибо твоя епитимья — разорение для него. Это удумать надо — десять рублей! Ох-ох. Грехи мои тяжкие.
