— И что же ему помешает снести мне голову?
— Мы сделаем так, что твоя смерть станет ему невыгодной, — заглядывает в мои глаза.
— Как сделаем? — недоверчиво спрашиваю я, а сама уже думаю, до какой границы мне бежать. Он обещал мне безопасность, а сам собирается отвезти к отцу.
— Через час приедет нотариус, и ты подпишешь что-то вроде завещания.
— Что я подпишу? — хриплю в истерике.
Когда вам предлагают написать завещание, это уж точно не значит, что все будет хорошо.
— Завещание. Прекрати паниковать. Выслушай, — немного зло выдыхает мне в лицо.
— Бумагу, где будет сказано, что в случае смерти все, что принадлежит тебе, перейдет…
— Тебе, что ли? Убьете двух зайцев сразу? — от страха перебиваю его.
— Блядь, Тая. Прекрати. Где, мать твою, логика? Я пойду с тобой, и меня также могут грохнуть. Отпишешь все, скажем, какому-нибудь благотворительному фонду. Посоветуемся с Евой, она часто кому-то помогает.
— И? Зачем? — от страха прекращаю соображать.
— Затем, что ему твоя внезапная смерть становится невыгодной.
И он не может унаследовать твои активы на родственных правах. А это значит, что неожиданная пуля в тебя не прилетит. А я тебя никому не отдам, детка.
— А он-то откуда об этом узнает?
— Я сообщу ему об этом, когда он скинет локацию места встречи.
— То есть ты даже не знаешь, где мы встречаемся?
Прикрываю глаза.
— И все равно мне непонятно, зачем я там буду, если ты не планируешь меня отдавать.
— Мы немного поиграем. Да, игра несёт риски. Но по-другому никак. В эту игру придётся сыграть, чтобы каждый день не думать, что он станет последним.
Просто доверься мне, детка, и действуй строго по моим правилам. Все под контролем.
— Я не могу… Я не хочу… — хнычу, как ребенок. — Мне страшно, — обреченно опускаю руки вниз, прекращая упираться в грудь Гордея.
— Я понимаю, — он убирает волосы с моего лица. — Ты будешь всегда со мной. Поверь, если бы был хоть один вариант без твоего присутствия, я бы даже не начал этот разговор. Я правда хочу тебе свободы и безопасности, — выдыхает он.
— Одна «игра» — и завтра же все для тебя закончится, — наклоняется, вдыхает у моего виска. По моей коже идут мурашки, но не от возбуждения, а от страха, который никак не отпускает. — И послезавтра ты вернешься в свою спокойную жизнь, — хрипло нашептывает мне на ухо. — К бабушке, к друзьям, к своему Гоше, продолжишь пудрить ему мозги, — усмехается, водя губами по кромке моего уха. Хочется сказать, что Гоша не мой, но я назло молчу. — И меня никогда больше не увидишь.
