Повязав фартук из грубой небелёной ткани поверх платья, я помогаю в меру сил: хожу по бальной зале, теперь отведённой для раненых, и меняю повязки, раздаю еду, пою разбавленным с водой вином. К вечеру ноги гудят, поясница стреляет болью. Впервые в жизни чувствую себя настолько вымотанной. Зато тревожные мысли на время отступают.
— Вот ты где. — Эмиль находит меня в закутке за ширмой. Присев впервые за день, я вытираю вспотевшую шею тонким носовым платком, но, увидев князя, подскакиваю на ноги.
Вид у меня сейчас наверняка не самый привлекательный: юбка мятая, подол в бурых пятнах, кожа рук сохнет от постоянного мытья, причёска давно растрепалась.
— Не передумала? — спрашивает он, оглядывая меня изучающим взглядом.
— Ни за что! — Я снимаю передник, аккуратно сворачиваю его, чтобы убрать к остальной грязной одежде. Распускаю волосы и, пробежав по локонам пальцами, заплетаю их в опрятную косу. Хмурюсь, замечая улыбку князя. — Что смешного?
— Неожиданно видеть тебя такой… — Эмиль жестом указывает на платье.
— Приятно, но несколько странно.
— Я умею быть не просто красивой куклой при мужчине. — Расправляю плечи и гордо вскидываю подбородок, пытаясь казаться выше, чем есть на самом деле. — Если ваше высочество смущает мой внешний вид, то всего два часа — и я снова самая красивая женщина на свете.
— А говорят, скромность красит больше бриллиантов, — с иронией замечает Эмиль, подавая мне руку."
"— Глупости, — фыркаю я. — Скромность хороша для тех, кому нечего показать.
Конечно, я прекрасна в любом наряде, но всё-таки предпочитаю быть великолепной.
Князь тихо смеётся, и от звука его голоса у меня мурашки бегут по спине. Он выглядит уставшим не меньше самого простого солдата: тёмные тени очерчивают глаза, тонкие морщинки прорезают лоб, будто князь постоянно хмурится. Мне хочется видеть его привычно-собранным и спокойным, но сейчас я тихо радуюсь его улыбке.
Мы спускаемся к запертым дверям подвала, где нас окружает стража.
Гремят засовы, навевая воспоминания о собственной тюрьме. Идём по тускло освещённому коридору, пахнущему землёй, сыростью и вечно холодным камнем.
— Сюда. — Эмиль жестом отсылает стражу, а сам открывает дверь в крохотную камеру.
Сердце сжимается при виде тяжёлого, прибитого к полу стола с кольцами для цепей: за таким же когда-то сидела и я, отвечая на одни и те же вопросы по кругу, словно мои слова падали в пустоту.
