Я даже не успеваю придумать, что делать дальше, как кто-то из детей выдвигает предложение:
— Пусть мумия расскажет стих на стуле!
Дети радостно поддерживают идею, и я, конечно, не могу не подыграть:
— Ну что, Роман Петрович, готовы? Трон для вас уже готов! — выставляю массивный стул в центр.
Директор качает головой, но в итоге все же нехотя поднимается на стул в своей ""мумийной"" оболочке и начинает рассказывать какой-то детский стишок. Голос у него, конечно, звучит так, будто его заставляют это делать под дулом пистолета.
— А давайте водить хоровод, — беру ребят за руки и подмигиваю начальнику, как только он заканчивает. — Роман Петрович, подпевайте.
Роман Петрович закатывает глаза, но все же подпевает басом. Сдерживаю смех из последних сил.
— Больше эмоций! — подначиваю его.
— Смирнова, я тебя покусаю, — обещает он, бросая на меня такой свирепый взгляд, что, кажется, если бы не дети, я бы уже не стояла тут, ухмыляясь, а ехала в трампункт ставить прививку от бешенства.
Дети же входят в раж, хлопают в ладоши, а один из мальчишек кричит:
— Мумия, сделай страшное лицо!
Роман Петрович вздыхает, поднимает руки вперед, изображая из себя зомби, а потом ловко спрыгивает со стула и начинает за ними гоняться.
Дети орут, визжат, рассыпаясь по комнате, как тараканы. Вид у мумии, конечно, совсем не страшный, а скорее комичный, но для них этого более чем достаточно.
Минут десять спустя, Роман Петрович устало падает на диван и срывает с себя оставшиеся ""бинты"", а я достаю из пакета чупа-чупс и протягиваю его ему:
— Вот вам, Роман Петрович, заслуженный приз за лучшую мумию!
Он встает, берет чупа-чупс.
Улыбается, снимая упаковку и вдруг, не моргнув глазом, засовывает его мне в рот. Потом наклоняется ближе и шепчет мне в ухо так, что никто не слышит:
— Сосать — это не моя прерогатива, Смирнова. Взрослые дяденьки должны получать более интересные подарки.
Я едва не давлюсь от смеха, вынимаю чупа-чупс изо рта и подмигиваю:
— Таблетки от давления или, может, талон на МРТ?
Вижу, как во взгляде Романа Петровича вспыхивает дьявольский огонь.
Он хитро щурится.
— Евгения… не бери меня на слабо.
Отвечаю, стараясь сохранить серьезный вид:
— Не буду, не буду. Я же не хочу, чтобы вас в реанимацию увезли с давлением.
Взвизгиваю от неожиданности, потому что ладонь директора тяжелым звонким шлепком приземляется мне на задницу, обжигая кожу огнем.
— Больно же, — отшатываюсь от него, потирая ягодицу.
