Или заработать индульгенцию, если так понятней.
Отворачиваюсь. Это очень-очень глупо. Но Феликс уже принял решение, и его не переубедить. А вот Демид....
— Ложись спать, Ари, завтра рано вставать. Надо сделать тест ДНК, чтобы поддержать видимость нашей с тобой любви. И, — он оглядывается по сторонам, — лучше будет, если ты проведешь ночь в моей спальне.
Он порывисто встает и почти не шатаясь направляется в душ. На полпути останавливается, идет к двери, которая соединяет наши комнаты, и открывает. Затем скрывается в ванной.
Подхожу к расстеленной кровати. Она огромная, здесь свободно поместятся четыре человека. Как ему, наверное, здесь одиноко....
Заползаю под одеяло — здесь у каждого свое, — закрываю глаза, но сон не идет. В голове сплошной кавардак. Слова Демида, Феликса, даже этого Моралеса... Как разобраться, где правда, где нет?
Я хочу верить Демиду, но внутри все равно гложет червячок сомнения. Я хочу не верить Фелу, но знаю, что он говорит правду. Я просто устала вариться во всем этом. Может и правда плюнуть, послушать лучшего друга и дать Демиду себя спасти?.
..
Феликс возвращается из душа, пахнущий приятным мужским гелем. Он одет в футболку и трикотажные штаны. Ложится на своей половине кровати поверх постели.
Мы уже спали с ним так несколько раз. Разные были обстоятельства. И ни разу я не почувствовала между нами ничего, похожего на желание. Даже искорки.
— Фе-е-ел, — зову тихонько.
— Мммм? — отзывается он.
— Как её зовут?
— Не понимаю, о чем ты, — бормочет приятель.
— Я о той, из-за которой ты злишься на всех женщин мира.
— Не забивай себе голову ерундой, Ари, — он бормочет сонным голосом, но я знаю, что притворяется.
— Это не ерунда, — не отстаю, — ты красивый парень, Фел.
Он поворачивает голову и прищуривает один глаз.
— Не понял, ты ко мне подкатываешь?
Прячу в ладони смешок.
— И я не парень. Мне четвертый десяток пошел.
— Тебе тридцать один, Феликс! — уже смеюсь в голос.
Он достает телефон и поднимает руку со включенным гаджетом вверх.
— Будешь мешать мне спать, сделаю селфи и отправлю твоему бешеному Ольшанскому.
Он через пятнадцать минут принесется сюда из отеля и не даст никому спать до утра.
Зажимаю руками рот и трясусь от смеха. В темноте слышу, что Феликс тоже улыбается.
— Он по прежнему тебя раздражает, Фел!
— Да, я невысокого мнения о твоем любимке, — соглашается друг. — Но надо признать. Если Ольшанский и способен на какое-то проявление чувств, то сейчас мы наблюдаем этот процесс на максимуме.
