Время, когда его род сможет освободиться от черной полосы, от проклятья Лесного царя.
– Так ты сразу все знал? – опешив, пролепетала я, нервно скинув его руку со своего плеча. – Знал, что мы будем должны отдать ему Анечку?!
– Не знал всего. Только понял, что она как-то сможет умилостивить Лесного царя. И он забудет, что мой прапрадед сгубил его единственную дочь.
– Замечательно! – вскричала я в сердцах. – То есть ты изначально знал про несчастную Поляну, про проклятье рода, про все это? И врал мне? Врал, что это все вымыслы по Лесного царя, а на самом деле скрывал правду от меня.
Так, Григорий?!
Моему возмущению не было предела. Я-то думала, что у нас с мужем нет друг от друга тайн, а оказалось!
– Не хотел расстраивать тебя. Ты только родила, тебе нельзя было волноваться.
– А сейчас, значит, можно? – огрызнулась я.
Я чувствовала себя так мерзко, потому даже не собиралась скрывать свое недовольство от мужа.
– Оттого я подарил Анне эту усадьбу. Дивное ближе всего находится к основным владениям Лесного царя.
Так говорил мой отец.
– Что? – Я окончательно остолбенела от слов Шереметьева.
– Да. Чтобы она была ближе к Лесному царю. И чтобы наконец мы могли избавить ближайшие земли и жителей от зла. Они ведь ни в чем не виноваты, а постоянно страдают. Ты же сама говорила, что при последнем наводнении утонули четверо крестьян.
Каково! Возмутилась я про себя. Оказывается, мой муженек все не только знал, но и просчитал! Как лучше продать дочь Лесному царю за благополучие края. Отослал нас с Анечкой сюда, поближе к нему.
Ужас! Просто ужас какой-то! Он вот так просто отдавал своего ребенка непонятно кому и куда, только бы все случилось так, как он хотел. Только мужчина мог принять спокойно такое решение и осуществить все это!
Мое возмущение достигло предела. Я смотрела в тревожное и красивое лицо мужа и чувствовала, что хочу его ударить.
– Пойми, Любушка, мы должны отдать Анну Лесному царю. Это наш долг перед родом и другими людьми.
В следующий момент, не выдержав нервного напряжения, я со всего размаху залепила Григорию пощечину.
– Ненавижу тебя! – вскрикнула я мужу в лицо.
Отметила, как в судороге дернулось лицо Шереметьева, как он сжал скулы и как его взор стал печальным.
Мой крик разбудил Анечку, и она заплакала. Я бросилась к дочери, не в силах более смотреть на этого мужчину. Склонившись к дочке, я лепетала над ней что-то ласковое, покачивая кроватку.
Краем глаза видела, что Григорий так и стоит нам прежнем месте, словно изваяние.
