А еще думаю: он как ее узнал? По глазам? Свое в ней нашел или мое?
А хочет себе: свое вернуть или мое забрать?
Сафие тоже тянется. Трогает меня. Обводит губы. Брови. Я закрываю глаза — гладит по ресницам. Смеется, потому что они дрожат. Я распахиваю — опять смеется.
— Ты кр-р-расивая такая, анне… Ни у одной девочки такой красивой мамы нет.
От дочкиного признания у меня грудная клетка взрывается миллионом фейерверков. И дело не в том, что считает красивой. А в том, сколько восторга в глазах. Сколько доверия.
Не стоило бы, но хватаю ее на руки и кручу. Подбросить не смогу — слабачка, но и так вызываю смех.
Крутимся, а потом, запыхавшись, тормозим. Я сажусь на высокий стул, Сафи снова тянется к моему лицу. Гладит по бровям, вискам, волосам.
— Я такой же буду потом? — Спрашивает с надеждой.
— Лучше, кызым.
— И замуж меня красивый бей возьмет? — Тема меня уже будоражит, пусть и понимаю, что когда еще это будет?
— Самый красивый, кызым. Но нам не только красивый нужен. Нам достойный нужен. Верный.
Честный. Смелый. — Каждый раз ей эти качества перечисляю, чтобы не ошиблась однажды, как я в Мите.
— Как мой бабасы был?
Я должна ответить дежурное: «как твой бабасы», но слова застревают в горле. Прокашливаюсь. Киваю просто. Увожу глаза в сторону. От собственного ребенка, господи…
— Да. Как твой бабасы.
Вздыхает.
— Жалко, что он в рай ушел…
Не выдерживаю. Вся моя ложь сходит лавиной на плечи.
У меня было достаточно времени, чтобы начать подводить Сафие к правде жизни, в которой ее мать — жалкая лгунья.
Но я каждый раз трусила. И сейчас снова трушу. А через два часа у нас встреча с ее отцом.
И что я скажу? Как я объясню? Он же поймет, что я даже на это не сподобилась…
— Ханым, беги играй… Дай мне еще пятнадцать минут, хорошо? Янтыки доделаю и позову.
Опускаю дочку на пол. Она еще слишком маленькая, не понимает, что я трусливо прервала важный для нее разговор.
— Хорошо, анне. У меня там тигра заболела. Гр-р-радустник нужно поставить.
— Беги ставь, — хлопаю дочку по попе, подгоняя, она прыткой лошадкой несется обратно к своему звериному лазарету.
А я выравниваюсь. Долго смотрю в стену, не видя ее.
Переживаю, кажется, сразу несколько крахов и взлетов на вершину. Сегодняшняя встреча может пройти идеально, а может обернуться ужасным провалом. Я так его боюсь…
Я так всего боюсь…
Я не была такой трусливой в свои двадцать. Но теперь-то я знаю, как дорого могут стоить поступки.
Чувствую в теле слабость. В душе тоже.
