Родион, видимо, практически не применявший физическую силу, только развел руками, он сам от себя не ожидал подобной прыти. Мне оставалось только скрутить Лукашенку руки за спиной, благо на стуле болтался черный ремень из кожзаменителя, который я с успехом и применила.
После этого я вновь повернулась к шкафу, вытащила оттуда три тома Жорж Санд и вдруг… В глубине шкафа что-то звякнуло. Я засунула туда руку и осторожно достала целлофановый пакет с лежавшей в нем золотой вещью. Я показала пакет всем.
– Ну, вот и объяснение его чересчур энергичных действий, – удовлетворенно констатировал Перетурин.
– Людмила, ваш медальон?
– Да, да! Это он, он! – восторженно воскликнула Омельченко.
Я облегченно выдохнула.
– Ну что, будем звонить в милицию? – тут же спросил Перетурин.
– Нет, – немного подумав, ответила я. – Пока рано…
– Послушайте, ребята, – неожиданно Лукашенок сменил тон на подобострастный, обвел всех присутствовавших в комнате взглядом, и я почувствовала какое-то внезапное изменение в его облике, – только ментов не надо, а? Не убивал я никого, зачем мне? Да, украл, но ведь мы это можем по-хорошему решить, свои же люди как-никак!
Он умоляюще посмотрел сначала на Родиона, а потом на меня.
Я задумалась, признавая, что, к сожалению, Лукашенок, скорее всего, не причастен к исчезновению Вячеслава. Для силовых акций он выглядел слишком хлипким. Но вина его в другом преступлении, а именно краже из сумочки Людмилы, уже доказана. Да и его непричастность к исчезновению Колесникова все-таки должна еще подтвердиться фактами.
– Где деньги? – спросила напрямую я.
Лукашенок вздумал было отпираться, но потом махнул рукой и показал на один из томиков Жорж Санд. Я открыла книгу, из которой и выпали несколько купюр.
Людмила быстро взяла деньги и пересчитала. Вполне естественно, что деньги были не все, Лукашенок уже успел кое-что потратить, что было неудивительно.
Сергей вызывал неприятное чувство. К тому же он пока оставался подозреваемым в главном преступлении, гораздо более тяжелом.
– Ну что ж, может быть, расскажете, что вы сделали с Вячеславом Колесниковым? – спросила я.
– Ничего я не делал, – ответил Лукашенок. – Я вообще даже не очень знаю, кто это такой.
– Я тебе сейчас покажу «не очень знаю»! – грубо ткнул его в бок Перетурин. – Колись давай!
Однако попытки разговорить Лукашенка на эту тему успехом не увенчались. Он упрямо твердил, что абсолютно непричастен к тому, что случилось с Колесниковым. И я была склонна этому верить.
