– Позже Поль Пуаре отказался от традиционных женских корсетов в своих изделиях, но у наших конкурсанток корсеты есть! Взгляните, не угадывается ли в этих дивных платьях знаменитый диоровский образ new look – пышная юбка в сочетании со скульптурного кроя жакетом? Не напоминают ли наряды наших девочек об экспериментах Жака Фата, который не только играл с асимметрией и объемами, но и использовал на первый взгляд неприглядные растительные материалы, например, пеньку и блестки из скорлупы миндаля и грецкого ореха? Не очевидно ли, что мы, подобно Эльзе Скиапарелли, которая создавала неповторимые наряды на стыке моды и авангардного искусства, балансируем на той же самой грани, но уже уравновешиваясь современной наукой – экологией?!
Он обводит вопрошающим взглядом зал, будто и вправду ждет ответов на риторические вопросы.
Не дождавшись, Дионисий шумно вздыхает и признает:
– Конечно, мало кто из современников может постичь блестящий замысел столь дерзкого, смелого, передового эксперимента."
"Лицо у него при этом делается такое печально-высокомерное, словно он и не надеется на наше понимание.
Будто и вправду он начищенный серебряный канделябр, а мы все заржавевшие и помятые столовые ложки.
– Я всего лишь пытаюсь объяснить вам…
«Гнутым ржавым ложкам», – язвительно подсказывает мой внутренний голос.
– …что нельзя, невозможно, немыслимо проверить алгеброй гармонию! – продолжает Дионисий «Сияющий Канделябр» Маврученков. – Мы, конкурсная комиссия, оценивали нечто эфемерное, сиюминутное, неуловимое: созданный образ, возникшее впечатление, тонкий сплав эмоций!
– В каких денежных знаках оценивали? В армянских тугриках? – ехидно интересуется с места папа Кобылкин.
– У нас не тугрики, а драмы! – возмущается папа Карапетян.
Я обещаю удалить обоих из зала.
– Проще говоря, я уверяю суд, что в данном случае оценка никак не могла быть четкой, ясной, объективной, – заканчивает Маврученко, разводит руками и так замирает – натуральнейший канделябр!
Однако говорит он дело. Я действительно не понимаю, как можно доказать, что конкурсантка в кленовых листьях заслуживала более высокой оценки, чем ее соперница в виноградных лозах, или наоборот.
– Тогда, быть может, вы объясните нам вот это? – Мама Кобылкина воздвигается, как скульптурная Родина-мать: взгляд суровый, рука высоко воздета, только в ней не меч, а пачка бумаг.
– Просим приобщить к делу, – суфлирует ей юрист.
Кобылкина-мать приносит мне свое грозное оружие – это фотографии.
