А в Катю, в эту новую для него женщину, их отныне общую с Мишкой Мать, вообще влюбился безоглядно и безвозвратно…
Хотя времени пялиться на что-то особо не было: он вышел из ординатуры, поступил на работу в городскую психиатрическую – папину! – лечебницу номер шесть, да и дежурства на скорой тоже не бросил: ребёнок требовал чёртову уйму разных вещей, приспособлений, баночек и тюбиков, оплат и проплат, и, как верно понимал Гуревич, всё это было лишь прелюдией к выращиванию этого дорогостоящего фрукта.
Спустя полгода то мерзкое переосвидетельствование стало не то чтобы забываться, но просто отошло, отплыло вместе с холодными страшными сновидениями, затушевалось под напором новой жизни.
Борщи лиловые
Как-то на старый Новый год позвонил – чёрт из табакерки! – старинный сожитель, приятель-вражина Юрка, Курицын Сын. Гуревич удивился: они не то чтобы дружили, хотя изредка, ещё со школы перезванивались. Всё же обще-жилое детство с его играми и драками насмерть оставляет по себе тлеющую нутряную привязанность.
Юрка стал бугаём, очень толковым и хватким мужиком-хозяином. Он, конечно, окончил, как было принято, нечто инженерно-техническое, но после института ушёл в какое-то полугосударственное, полукооперативное (в детали он не вдавался и многое умалчивал) охранное агентство и там, судя по всему, преуспел. Но главное, оказался Юрка гением жилищного предпринимательства: тонким чутьём учуял зарождение эры Приватизации Недвижимости.
Об этом, собственно, и разговор зашёл – старый Новый год был поводом к горделивому показу нового-старого дома.
«Уж тебе-то, хрыч, будет интересно глянуть: что там на месте нашего ржавого унитаза стоит! Помнишь, у нас вместо разбитой груши висела на цепке двухсотграммовая гирька, спёртая моей мамашей из «Продтоваров»?»
Юрка, оказывается, выкупил целиком их родную коммуналку на Петроградке, – тем более что Полина Витальевна, святая старушенция их детства, разнимательница драк, кудесница пирогов, убийца цыплят, лет десять как отошла к ею убиенным (цып-цып-цып!).
А тех, кто вселился в комнаты вместо неё и Гуревичей, вкупе с собственными родителями, Юрка всячески ублажил и удалил с доплатой и увеличением площади. Бандитом он не был.
«Так что давай, Сенька-психованный, подваливай с супругой, тем боле у меня к тебе некоторое дельце»."
"«А что, и пойдём», – сказала на это Катя, уже одуревшая от своей материнской доли: торчать взаперти с младенцем на двадцати шести метрах.
