Может быть, баба испугалась, что во мне проснется тот, молодой, рожа усатая, который бил из-за нее смертным боем всех хахалей.
– А твоей внучке, твоей Ирке, – заговорил я и вдруг с ужасом понял, что ничего не говорю, а только открываю беззвучно рот. Тогда я взял себя в руки. – А твоей Ирке, – выговорил я, – помнишь, даже денег никто не предлагал. Взял бы ты те деньги за Маргариту?
И тут дед стал как-то спокойно и медленно клониться влево. Я ничего не понял, мне показалось, что он хочет поднять коробок спичек, упавший рядом с табуретом.
Но баба вдруг коротко взвыла, подхватив его голову, прижала к груди, и мы с ней поволокли деда в комнату, на тахту.
– Беги за Валентиной Дмитриевной! – крикнула баба.
Дед лежал на спине, молча смотрел в потолок, и только его крепкий волосатый кулак беспрестанно сжимался и разжимался.
– Семьдесят четыре… семьдесят пятый… – медленно и спокойно проговорил он. – Закругляюсь…
– Коля, молчи! – взвыла баба, плача и трясясь. – Молчи, Коля!
Валентина Дмитриевна – в домашнем халатике, растрепанная, в тапочках на босу ногу – прибежала сразу.
Она выслушала деда, почему-то напряженно глядя не на него, а на бабу, и строго сказала:
– Нет, нет, Евдокия Степановна, голубчик, нет. Перестаньте плакать. Это не инфаркт.
Потом она сделала деду укол, пообещала зайти еще раз, попозже, и ушла. Дед лежал тихо, прикрыв глаза, а мы с бабой сидели рядом. Разумеется, об Иркиной новости сегодня лучше было молчать. Я попытался представить себе ее будущего ребенка – некое существо, вроде Маргариты, такое же толстое, глупое и родное, но у меня ничего не получалось.
Нет, подумал я, конечно нет, ведь это будет ребенок Виктора, а Виктор – крепкий мужик, настоящий, никому он его не отдаст. И вырастет Иркин сын на манеже, и сделает его отец цирковым артистом, а к нам он будет приезжать на каникулы, и меня будет называть, как и положено, дядей Сашей.
– Саша, – проговорил дед, не открывая глаз.
– Да успокойся, – буркнул я. – Никто никакого ребенка не ждет. Турнули твоего замечательного внука, как зайца лопоухого.
– Обещай мне…
– Нет! – отрезал я. – Я люблю ее и женюсь на ней все равно. Я ее доконаю, как ты бабу доконал. Она за меня со страху выйдет.
И тут бледные его губы дрогнули, и мне показалось, что дед самодовольно ухмыльнулся в усы.
– Тогда хоть обещай, что с работы этой проклятой уйдешь! – простонала баба. – Сколько можно нас мучить! – Слезы бежали и бежали по ее лицу, и она их не вытирала.
– Уйду, – сказал я. – Уйду.
