А потом к власти пришли большевики и расстреляли его, как шпиона и пособника империализма, — я горько усмехнулся. — Сожалею, что не могу рассказать больше. В те годы я больше интересовался германской поэзией и лирикой, чем реальной жизнью.
— Так вы разбираетесь в искусстве? — живо вступил в разговор мужик в светлом костюме.
— Больше в литературе, чем в живописи, — сказал я.
Бл*ха, главное сейчас самому не заржать. Давненько же мне не приходилось косить под заучку-отличника!
— Не могли бы вы в таком случае… — «светлый костюм» раскрыл папку и протянул мне лист бумаги, исписанный мелким, но ровным почерком.
— Переведите это!
Я снова поправил очки и пробежался глазами по тексту.
— Живописец-портретист Виргилиус Эрикссен написал картину «Столетняя царскосельская обывательница с семьей» по заказу императрицы Екатерины Второй, — заговорил я по-немецки. — Простота и строгость композиции, спокойный, торжественный ритм фигур, сдержанность эмоций и приглушенность цветовых соотношений…
— Достаточно! Достаточно! — воскликнул «светлый костюм».
— Герр гауптштурмфюрер, можно вас на пару слов?
Штатский взял лопоухого под локоток и уволок в смежную комнату. Они прикрыли дверь, и оттуда раздались звуки приглушенного спора.
Я опустил взгляд, чтобы бдительный шарфюрер не срисовал на моем лице слишком уж радостное выражение. Есть, бл*ха! Заарканил и подсек! А вот хрен тебе к носу, плешивое чмо! По роже твоей бл*дской вижу, что ты хотел меня за колючку в какой-нибудь трудовой лагерь определить камни таскать.
Но хрен тебе, рожа косоглазая!
Хотя расслабляться рано. Я снова поднял кроткий взгляд на шарфюрера, лучащегося самодовольством и спесью. Его сытенькая арийская ряшка уже явно предвкушала, как он будет пропивать премию за найденный среди бестолковых русских ценный кадр.
Дверь распахнулась, и в проеме снова появился лопоухий.
— Его документы готовы? — спросил он, обращаясь к переводчице. — Ну что ты вытаращилась? Переводи этому!
— Он спрашивает, готовы ли документы… — пролепетала она.
— Вот еще только… — заикаясь проговорил плешивый.
— Что там?! — прорычал шарфюрер.
— Одну графу не заполнил только… — Арсений Павлович втянул голову в плечи. — Вероисповедание у тебя какое?
— Лютеранин, — на долю секунды задумавшись, ответил я.
* * *"
"Я покинул биржу труда со строгим предписанием следовать домой, никуда не сворачивая. В кармане у меня покоилось новенькое удостоверение личности и предписание явиться в комендатуру завтра к девяти утра.
