Потому что после того, что между нами было, того, что между нами чуть было не случилось, нельзя.
Нельзя притормозить.
Татка открывает дверь, смотрит напряженно и холодно.
А я чего-то теряюсь.
Вот, пока летел вниз, пока ломился к ней — не терялся. А тут…
— Тат… В чем дело?
— Серый… — она косится себе за спину, — я сейчас не могу разговаривать, занята.
— Чего? Это чего значит такое — занята? А?
Меня накрывает непониманием и злостью. А еще дурными мыслями. Что она не одна в квартире. И это уж вообще невыносимо.
И жутко как-то.
— Я… Слушай, — она выходит на лестничную клетку, мнется, не смотрит в глаза, — я думаю, что все, что случилось… Ну… Это неправильно все.
— Чего?
Интересно, у меня другие слова в голове есть сейчас? Похоже, что нет.
То есть… То есть то, что было… И ее признания, и ее слезы… И ее настойчивость… Потому что не дурак же я! Она — вообще была не против! Очень даже за была! И до этого! Смотрела! И после выпускного! Поцеловала! И вот теперь, когда я нахер все свои моральные принципы выкинул, она мне заявляет…
Пока я собираюсь с мыслями и откапываю в голове хотя бы какие-то слова, кроме сакраментального «чего???», за спиной сестры возникает длинное нечто, с татухами, патлами и серьгами во всех местах.
— Малыш, проблемы? — гнусаво интересуется он.
— Эээ… — Татка пытается что-то сказать, уже по моему взгляду понимая, что сейчас будет лютый пи**ц, но тут я наконец-то дар речи обретаю.
— Это кто, сестричка?
Я говорю спокойно и мягко. А в груди все болит. И смотреть на нее, сучку мелкую, не могу.
Больно!
— Эээто Эээдик…
Блеет еще, как коза!
— Эдик, значит?
— Малыш? Это кто? Твоя охрана? Он тебя пасет? — гнусавый голос совершенно невыносим, но я держусь. Из последних сил, если что. Парень меня не знает. И про Татку, похоже, мало что знает, иначе бы не вел себя так свободно.
— Это не охрана, — отвечает она, неожиданно спокойным голосом, — это мой брат. Он меня всю жизнь пасет.
И вот этот равнодушный тон, хамский даже, бьет больнее всего.
И превращает остатки моего терпения в пыль.
Потому что в следующее мгновение она отлетает в сторону и плюхается жопкой на пуфик в прихожей, патлатый верещит совсем не гнусаво, а почему-то баритоном, пока летит с лестницы вниз к мусоропроводу.
Судя по грохоту, впечатывается в него головой, а потом вой удаляется ниже.
Я с огорчением слушаю постепенно затихающие ноты, потому что желание подраться, спустить пар, настолько бешеное, что потеря оппонента в споре — прямо расстройство.
