Появляется в одних джинсах с голым торсом и сразу направляется ко мне, чтобы обнять.
— Егор, давай договоримся, что это ничего не значило, — тут же говорю ему и вырываюсь из его объятий.
Нежную улыбку с его лица, как рукой сняло.
— Для кого не значило?
— Для нас обоих.
— Для меня значило.
Я тяжело вздыхаю и отворачиваюсь к плите, чтобы снять турку.
— Будешь кофе? — спрашиваю, не глядя на него.
— Буду.
— Какой ты пьёшь?
— А ты не помнишь?
Его слова звучат с обидой. Нет, не помню.
— Твои вкусы могли измениться за это время.
— Не изменились.
Я стою в нерешительности с туркой в руке и не знаю ни сколько ложек кофе ему насыпать, ни сколько сахара положить, ни нужно ли ему молоко.
Он тяжело вздыхает, садится на стул и говорит:
— Полторы ложки кофе и две сахара. В конце молоко.
— Хорошо.
Я варю ему кофе и спиной чувствую на себе тяжёлый взгляд. Чувство вины начинает сверлить меня еще сильнее. Ставлю перед ним кружку, кладу на стол какие-то пирожные и сажусь напротив. Мы пьём кофе в звенящей тишине.
И я даже не смею поднять на него глаз.
— Кристин, — он первый прерывает затянувшееся молчание, — ты ведь понимаешь, что он никогда не уйдёт из семьи?
— Понимаю.
— И ты собираешься похоронить себя заживо? Будешь всю жизнь страдать по женатому мужчине и одна воспитывать ребёнка?
— Нет. Но и к серьезным отношениям я сейчас не готова.
— Я подожду, сколько тебе нужно времени.
Я все-таки поднимаю взгляд на его лицо.
— Егор, я не буду с тобой. Ни сейчас, ни потом.
— Но почему?
— Потому что ты не сделаешь меня счастливой.
А я хочу быть счастлива. — Он тяжело вздыхает, а я продолжаю. — Давай прекратимся все это. Не приезжай, пожалуйста, больше. И не звони. Так будет лучше и мне, и тебе.
— Мне точно лучше не будет.
— Егор, — я смотрю ему ровно в глаза, — если ты действительно меня любишь и желаешь мне счастья, то оставь меня. Просто оставь.
Он выдерживает мой взгляд. Молчит какое-то время, а потом кивает головой и уходит. Я слышу, как он заходит в комнату, в которой мы спали, потом одевается в прихожей.
Я выхожу, чтобы его проводить. Кузнецов бросает на меня последний взгляд и тихо говорит:
— Прости за мою любовь.
— Прости за мою нелюбовь, — так же тихо отвечаю ему и закрываю за ним дверь.
Мне снова больше ничего не остается, кроме как жить дальше и пытаться заглушить чёрную дыру в своей душе. Я ухожу с головой в работу и в воспитание ребёнка.
Миша назвал меня мамой.
Это произошло совершенно случайно.
