Мне было важно убедиться, что Игнат не представляет опасности для Лики, и что все, что говорил о нем Вадим, было правдой. С нетерпением ожидал завтрашнего дня, чтоб убедиться в его порядочности.
На следующий день я был уже там, только мне вот всё обломалось. Игната не было на работе, когда я попросил мне его позвать, мне сказали, что он взял отпуск. И тогда я сорвался и поехал домой к Лике.
Дверь мне открыла Алевтина Петровна, мама Лики. Она сразу нахмурилась и мягко говоря была мне не рада, когда увидела меня.
– Алевтина Петровна, можно увидеть Лику.
Я . . . мне надо с ней поговорить.
– Господи, ну сколько ты ещё будешь преследовать мою дочь?
– Прошу вас, это очень важно, она дома? – голос сорвался на отчаяние. Я хотел отодвинуть её и нагло завалиться в дом, но понимал, что ещё больше упаду в её глазах и потому держался. Смотрел ей за спину и надеялся, что смогу хоть-что то разглядеть.
Она выдохнула и отошла, махнула рукой, приглашая меня в дом. Я даже сначала не поверил и не спешил проходить.
– Либо проходи, либо уходи.
Я прошел и с надеждой смотрел в дальнюю дверь, надеясь, что Лика выйдет.
– Её нету дома, проходи на кухню, я сделаю тебе чай.
Через пять минут мой чай стоял передо мной. Но я так и не смог притронуться к чашке. Я не мог просто сидеть и притворятся, что я спокоен и ничего не знаю.
– Алевтина Петровна, это правда, что она выходит замуж?
Она долго молчала и смотрела мне прямо в глаза и грустно как-то кивнула головой.
– Да, правда.
Я нервно сглотнул и не смог найти что сказать.
Так и сидели довольно долго. В тишине и молчании.
– Она счастлива с ним? – тихо спросил осипшим голосом.
Она посмотрела на меня сожалеющим взглядом и кивнула мягко.
Я отвернулся и стёр сорвавшуюся слезу, а после направился на выход. Я услышал всё, что нужно было. Я ей верил, она мать и чувствует и знает свою дочь лучше всех. И если она так говорит, значит это так и есть.
– Марк . . . – она окликнула меня уже на выходе.
– Алевтина Петровна, у вас жарко, я не могу дышать, мне не хватает воздуха, тяжело дышать .
. . Я пожалуй пойду.
Не хотел и не мог больше ничего говорить, глаза горели и я еле сдерживался, чтобы прямо тут перед ней не разрыдаться, потому что это было очень больно.
Эти два дня прошли словно в аду, я не уехал, чего-то ждал. А чего именно сам не знал. Асадов звонил всё время, но я не отвечал на его звонки впрочем, как и на все остальные. Только матери написал, что буду недоступен несколько дней, чтобы она не волновалась.
