Вместо этого Алекс склонила голову набок и внимательно оглядела его.
— Ты хорошо себя чувствуешь?
— Прекрасно! И я сказал то, что хотел сказать.
— Ты плохо выглядишь. Лицо бледное. Тебя утомила поездка?
— Если я и утомлен, то поездка здесь ни при чем. Я устал от разговора, который повторяется раз за разом.
Тыльной стороной ладони она коснулась его лба.
— У тебя жар.
— Ради бога, нет у меня никакого жара!
Чейз вдруг почувствовал, что лицо у него действительно пылает, а ее лицо начало слегка расплываться. Стальная хватка, которой он цеплялся за перила, стала необходима, чтобы удержаться в вертикальном положении.
Но причиной всему этому был гнев, а не болезнь, считал он.
— Чейз, — мягко сказала Алекс, взяв его под руку. — Я думаю, тебе нужно подняться наверх и лечь. Я принесу чай.
— Прекрати кудахтать надо мной! — Он выдернул руку и двинулся вверх по лестнице, прилагая для этого огромные усилия. Похоже, в его отсутствие кто-то намазал ступеньки патокой. — Ты что, вообще ничего не замечаешь? Я в бешенстве.
От тебя…
— Да, конечно, — тихо согласилась она.
О господи! Что нужно сделать, чтобы донести до нее очевидное? Может, стоит просигналить его сообщение флажками, как на флоте?
Чейз остановился на площадке, не в силах отдышаться.
— Чтобы духу твоего не было рядом. И их тоже. Завтра повешу на двери объявление: «Женщинам вход запрещен навечно». Куклам, кстати, тоже.
— С женщинами навсегда покончено? А как же «пещера похоти»?
— Все планы насчет «пещеры похоти» разрушила ты. Это, может быть, главное, что у меня есть против тебя.
Ее мимолетная веселая улыбка заставила Чейза вдруг прийти в себя.
— Это не всерьез, Алекс. Это просто шутка.
— Я так и поняла.
Проклятье! Все у него идет наперекосяк! В голове гудит как в пчелином улье. Все тело ноет от боли.
— И перестань смотреть на меня вот так.
— Вот так — это как?
— Как будто я тебе небезразличен, как будто тебе не все равно.
— Мне не все равно.
— Так, словно ты ждешь, что я отвечу тем же.
— А ты еще не ответил?
— Нет! — Чейз отпустил перила, выпрямился в полный рост, собрав остаток сил, чтобы преодолеть последний марш лестницы.
— Михайлов день придет наконец, девчонки уедут в школу. Для тебя здесь больше не будет работы. Я попрощаюсь с вами тремя, и каждый из нас заживет своей жизнью. И никаких обязательств!
Он позволил этим словам вылететь из него как воробьям, как пулям, как стрелам, как метеорам, как кометам. Надеялся, что слова его долетят, вонзятся ей в душу, сделают больно.
