Но почему-то так не получается… И страшно, что ей может стать хуже, а я не смогу помочь.
Саша возвращается быстро, приносит упаковку ветчины и сыра. Воду, как просил ребенок. Благо аппетит у нее хороший, и говорят, что если у ребенка есть аппетит, то он обязательно пойдет на поправку.
Я верю в это.
Пока не началась посадка, чувствую, что чувства накатывают. Саша с Дашей о чем-то болтают, она даже смеется. А меня кроет.
Такие вещи не происходят просто так, говорят, что нужно контролировать свои эмоции, но не всегда получается.
Я сбегаю в уборную, где разрешаю себе выплакаться. Только там, сидя на крышке унитаза, осознаю, как же мне страшно на самом деле.
Страшно возвращаться в Москву, страшно идти по врачам, страшно, что не смогу все держать под контролем.
За пять лет я научилась, что можно решить любой вопрос. Но жизнь, по всем ее канонам, показывает обратную сторону медали."
"Вдоволь наплакавшись, я выхожу из уборной, подтирая тушь салфеткой. Сама не понимаю, как оказываюсь вжата в стальное тело.
— Юля…
Нужно отойти. Сделать шаг назад. Это неправильно.
Но я тоже девочка, которая иногда может дать слабину.
Его руки начинаю поглаживать мою спину вдоль лопаток. Я дергаюсь от прикосновения, словно кожу, даже через ткань, обжигает.
— Не нужно.
— Нужно, Юль. Если тебе плохо, скажи мне. Я помогу.
Господи… Как ты поможешь? Ты не смог этого сделать тогда, пять лет назад. Когда я тебе прямым текстом кричала, как мне плохо, что я умираю внутри нашего брака.
Теперь уж ты точно не помощник в таких щепетильных делах…
Я отстраняюсь, выходя словно из морока.
— Саш, пожалуйста, держи дистанцию. Ты нужен Даше, но не мне.
Глава 20
Юля
Смотрю на него твердо, а место между лопаток все еще будто чувствует его руку.
— А что если… — он не торопится уходить, но и договаривать тоже.
Глаза мужчины смотрят испепеляюще, но без той агрессии, какую я напоследок так ярко запомнила.
— Я тебя понял, неважно, — спустя паузу он отмахивается и все же озвучивает: — Больше не повторится, извини…
Он резко разворачивается, а я остаюсь в каком-то сумбуре.
Даже стеклянная матовая стена, в которой я вижу свое смазанное отражение, транслирует собственное замешательство.
Вновь веду глазами на его фигуру, лавирующую между другими пассажирами, и даже не хочу понимать, что это было.
Но услышать «извини» из уст Озерова — это что-то запредельное. Я даже и не помню, когда вообще в последний раз видела эту искренность и слышала подобное.
