Ведь позже, когда я уже была девушкой, твой папа мне говорил слова любви часто, говорил, что я самая красивая. И да, все эти слова не спасли наш брак, но и слова того мальчика больше не имеют для меня значения. Всё проходит. И это пройдёт.
— Ладно, мам, — Карина кивает мне, — Спасибо. Я думаю, что рано или поздно терапия мне поможет. Как Дашке таблетки помогли… Не просто так же. И мне поможет. Я пойду с Чарли погуляю, а то он сейчас ещё что-нибудь сгрызёт.
И я смотрю, как моя старшая девочка выходит из кухни с этим непоседливым пушистым чудом на руках.
И понимаю, что, как бы тяжело ни было, мы справляемся. Вместе.
Карина уходит, и я остаюсь в доме, где впервые за долгое время воцаряется тишина. Такая густая, плотная — словно накрывает меня теплым пледом. Я убираю посуду после завтрака, двигаюсь медленно, не спеша, наслаждаясь редкой паузой. Потом бронирую клининг на следующую неделю — честно говоря, в большом доме без помощи невозможно поддерживать порядок. Да и если выбирать между уборкой и минутами с детьми, я выберу второе.
Без колебаний.
Сегодня я решила, что никаких рабочих дел. Только одно письмо отправляю Маришке с важным документом и выключаю уведомления во всех чатах.
Иногда… я позволяю себе такую роскошь. Настоящий подарок самой себе.
Потом целый час болтаю по телефону с Яной, смеемся, обсуждаем дела фонда. В Москву я теперь выбираюсь редко, но связи не теряю, в делах участвую.
— Ну как у вас там дела? Какая погода в Краснодаре? — спрашивает Яна.
— Ох, тут, конечно, рай… Солнце, тепло.
Но, — я смеюсь, — Мы с Дашей уже решили: на каникулы рванем в Питер. Скучаем по его серым улицам.
— Ой, ненормальные! — Яна вздыхает, и мы снова смеемся.
Но смех вдруг гаснет.
— Юль… я не хотела тебе сразу говорить. Берегла тебя. Но сейчас уже не могу молчать. Мы с девчонками из фонда часть денег взяли… На похороны. У меня в груди что-то холодеет.
— Господи… кто? — голос срывается, тревога подступает к горлу.
— Ты не знала… Алена. Три месяца назад. Она разбилась на машине.
Пьяная. Не справилась с управлением, вылетела под фуру. Там всё… в мясо. Родственники даже не приехали проститься. Мы с девочками похоронили её.
Я сижу молча. В ушах гул, в голове пустота. Как бы она ни поступала со мной… смерть — это слишком. Это последняя черта. Самое страшное наказание. И почему-то мне даже легче думать, что ей там, по ту сторону, стало проще, чем здесь, в вечных скандалах и боли.
— Саша знал? — спрашиваю тихо.
— Знал. Но не поехал.
