На лице ясно читалось: «Я очень уважаю твоего отца, однако швейцаром для нерадивых студентов мне быть пока не приходилось!»
— Но я тебе ее не отдам.
Я распахнула глаза от изумления.
— Плащ, подбитый соболиным мехом, платья из дорогой ткани, шерстяные чулки и замшевые сапожки выдадут тебя с головой.
Наверное, мои глаза стали еще в два раза больше.
— Нет, я не рылся в твоих вещах! — рыкнул ректор. — Я просто… вижу.
Он слегка запнулся перед последним словом, и я вспомнила, что мэтр Ви’Мири не человек.
Что же, значит, плащ на меху, шерстяные чулки… Узнаю почерк мамы! Папа махнул рукой и сдался под натиском ее переживаний. Так и вижу, как он устало трет лоб: «Ладно, твоя взяла. Собирай вещи, я передам через ректора!»
— А?..
— Нет, денег они не передали.
— Я о письме.
Взгляд мэтра Ви’Мири смягчился.
— Да, совсем забыл. — Он выдвинул ящик стола и вынул запечатанный конверт.
Я вцепилась в него обеими руками, как в самую великую драгоценность.
— Можно я сразу прочитаю?
Дождалась кивка и поскорее вынула сложенный вдвое листок.
Письмо было от мамы. Сквозь сдержанные строки прорывалась любовь и нежность, ее страх за меня.
«Одевайся теплее, зиму во Флоре обещают холодную. Носочки я связала сама, они на овечьем пуху…»
Ничего, мамуля, обойдусь и без носочков, но сама мысль о них будет меня согревать.
«Папа такой смешной, сидит и делает вид, что он здесь ни при чем, что сумка переместится в академию сама собой неведомым образом. Он даже не спрашивает, о чем я пишу, чтобы не нарушить данное слово.
Ты уж постарайся, Рози, не подведи его!»
Я хихикнула, представив папу, который с грозным и неподкупным видом пялится в камин.
«Алик уже вовсю бегает! Совсем большой! Приедешь летом — не узнаешь братишку».
Алик, малыш, я скучаю!
«И всегда помни о том, что ты леди, веди себя достойно. Извини, что вынуждена напоминать об этом, я знаю, что ты разумная девочка, но в юности столько искушений…»
Ой, мамуля, знаю, о чем ты говоришь. Но неужели ты думаешь, что я могу зайти дальше поцелуев? И если вспомнить, как я появилась на свет… Как быстро мама забыла, что ей когда-то тоже было семнадцать.
«Береги себя, моя девочка. Моя непослушная, чересчур самостоятельная, но любимая доченька!»
— Спасибо, — прошептала я, стирая с щек слезинки. — Я пойду?
— Да-да, конечно.
Ректор, пока я читала письмо, снова занялся бумагами.
У порога я остановилась: меня давно мучил один вопрос, но я не решалась его задать.
