— Крутой дядя уже отправился спасать твою сестру, и теперь у тебя — самая важная задача…
— Какая? — гнусавым от слёз голоском спрашивает девочка."
"— Ну, быть… храброй, да. Очень храброй. И ещё не ныть. Прямо как Катя.
— Как… Катя?
Брови девочки, изогнутые горестным домиком, поднимаются выше, и она активно шмыгает носом.
— Она ведь всегда храбрая и не ноет, правда? — на всякий случай уточняю я, опасаясь, что ошиблась в характеристике. — Или она плакса?
— Нет, Катя никогда не плачет! — гордо заявляет девочка, вскинув подбородок.
— Ага, ясно. Тогда тебе надо брать с нее пример. Быть сильной. Уверена, что она бы тоже тобой гордилась. А ещё Катя попросила меня позаботиться о тебе. Ты знаешь, как люди заботятся друг о друге?
Настя морщит лобик.
— Кормят, моют, укладывают спать…
— Ну, с «кормят и моют» здесь сейчас напряжно, поэтому предлагаю тебе лечь и закрыть глазки. А я тебе сказку расскажу. Какую ты любишь?
— Я разные люблю, — девочка тяжело вздыхает, совсем как взрослая, и пересаживается поудобнее на место Лебеды, а затем доверительно сообщает: — Раньше любила про Снежную королеву, а теперь она мне не нравится.
— Почему ты так часто вспоминаешь ее?
Девочка трёт глаза кулачками и с очередным по-взрослому тяжёлым вздохом сообщает:
— Потому что она — мама Костика…
— Какого Костика?
Ответа на вопрос я не получаю. Настя молча сопит, потом вдруг укладывается на диван и просит:
— Расскажешь сказку про гадкого лебедёнка?..
— Может, про утёнка?
— Нет, про лебедёнка, — упорствует девочка даже с закрытыми глазами.
— Который стал сильнее и красивей тех, кто над ним смеялся, а потом один большой лебедь сам захотел стоять перед ним на коленях с опущенной головой…
Представив нарисованную детскими словами картину, я чуть не прыскаю. Мое воображение идет ещё дальше, преобразив и без того странного лебедя с коленями, и дополняет его головой моего босса. А всё потому, что его дурацкая фамилия Лебеда хоть по сути и является названием растения, но уж очень похоже на слово «лебедь».
Мою реакцию девочка так и не замечает.
Когда я поворачиваюсь к ней, чтобы начать рассказывать сказку, она уже крепко спит. А на лбу между бровками-домиками так и остается темнеть горестная складка.
Делать мне все равно нечего, поэтому я вздыхаю и укладываюсь подремать рядом с малышкой. А когда просыпаюсь от неприятного ощущения давящего взгляда, то чуть не вскрикиваю.
Потому что надо мной нависает очень мрачный мужик с суровым, словно высеченным из гранита лицом.
Глава 2.
