По трассе Пермь-Екатеринбург движется огромное количество тварей. Я хочу, чтобы ты взял броневик, погрузил в него пару коз или любой другой живности, а заодно установил на машину громкоговоритель. Когда вы будете ехать, козы должны орать в рупор так, чтобы их вопли слышала вся округа, вся пакость, которая вылезла из разломов, — с ненавистью сказал Архаров. — Поедешь по дороге Кунгур — Лысьва — Губаха. Как только доберёшься до Губахи, ноги в руки и вали оттуда.
Услышав это, Юрий тяжело вздохнул и потёр виски. Отец отправлял его наперерез тварям, идущим в сторону Екатеринбурга.
Мало того, он не предлагал устроить засаду и уничтожить их. Нет. Задача была в том, чтобы Юрий стал приманкой и увёл существ совсем в другую сторону. На земли Черчесова.
— Как прикажешь, отец, — кивнул Юрий, не высказав негодования таким решением.
— Надеюсь, ты понимаешь, почему я отправляю на это задание именно тебя. Любой гвардеец погибнет, а у тебя есть неплохие шансы, чтобы справиться с этой задачей. Ну, а если ты умрёшь… — Архаров постучал пальцами по столу и сказал, как есть.
— То весь наш род очень быстро присоединится к тебе, так как войну на три фронта мы не вытянем.
— Сделаю всё, от меня зависящее, — кивнул Юрий и направился к выходу. Когда он закрыл за собой дверь, Архаров тяжело вздохнул.
— Всё зависящее… Если бы Александр был жив, Черчесов и Малышев не посмели бы напасть. Но у меня остался только Юрий…
* * *
Знаете, всегда приятно вернуться домой. Туда, где тебя любят и ждут. Туда, где родные люди так отлупят тебя по заднице ремнём, что следующие пару дней будет больно сдаться на пятую точку.
Собственно, вы уже поняли, что мама меня ОЧЕНЬ ждала. Ждала, вооружившись ремнём, который ей весьма благородно предоставил Гав. Ремень со стальной армейской бляхой.
На бляхе был изображен родовой герб Архаровых. Если честно, я его никогда не рассматривал, а вот на заднице он точно отпечатался. Мама гоняла меня по дому, отчитывая, ну а я… Я, как истинный джентльмен, позволил один раз попасть по мне. Вот только я не учёл, что после этого попадания у меня аж ноги подкосятся и мне бонусом пропишут ещё пару шлепков.
В голове тут же родился план завыть, как белуга, и взывать к вселенской справедливости, но я не стал этого делать. Лёжа на полу, я перевернулся на спину и сказал:
— Мама, плости. Я виноват, — я посмотрел на неё щенячьими глазами.
Мама тут же разрыдалась и бросилась меня обнимать. Говорила, что любит меня, что места себе не находила, боялась за моё здоровье и жизнь.
