Попав в вонючее нутро сельского туалета, я задержал дыхание и призвал Мимо, сделав его своей точной копией. Я вжался в стену, а мимик вышел из туалета и протянул руку маме. Хорошо, что на улице было достаточно темно и она не заметила что я прячусь в туалете. Вот бы вопросов было. «Миша, а как это ты — и ты. Вас что, двое? Я только одного рожала!». И тому подобное.
— Идём, ручки помоем — и спать, — ласково сказала мама.
— Идё-ё-ём, — протянул Мимо идиотским тоном.
— Зеваешь? Да, спать и правда хочется, — отозвалась мама и их голоса стали затихать.
Приоткрыв дверь туалета, я выглянул наружу — никого. Тихонько выбрался из нужника и побежал за дом, стараясь не шуметь. Спасибо Гаву за то, что вынес весь бурьян со двора, иначе я бы хрустел сухими стеблями, как спина старика разбитого радикулитом.
Обежал дом слева и оказался на улице. Снова спасибо Гаву, за то, что он так и не удосужился починить забор. Под ногами мелькала ухабистая дорога, я то и дело наступал в ледяные лужи, отчего внутри ботинков тут же начало хлюпать.
Зато я смог рассмотреть прелести Михайловска. А прелесть тут была лишь одна. Фонари горели через каждые сто метров, из-за чего большую часть пути я проделал во тьме.
Хотя, вру. Было ещё кое-что. Обилие псин, чьи хозяева, похоже, считали своим долгом выпускать питомцев погулять ночью на улицу. Пробегая мимо открытой калитки, я нос к носу столкнулся с огромным барбосом, который тут же ощерил пасть и напружинил лапы, готовясь к прыжку.
— У, сюка! — выкрикнул я, призвал камешек и зашвырнул его в собаку.
— Га-а-а-али-и-ина! — заорал голем, отрикошетил от земли и ударил псину прямо в лобешник.
Запищав, собака рванула наутёк. Я отозвал голема и побежал исследовать тёмные закоулки Михайловска. Благо, память у меня была хорошей, и гаражи нашлись довольно скоро. Линия серого бетона растянулась на сотню метров. Напротив гаражей рос невысокий кустарник, как будто желающий скрыть уродливое строение с глаз жителей Михайловска.
Около пятидесяти гаражей с массивными стальными дверями и лишь у одной из них мельтешили четыре красных огонька.
Огоньки порхали в темноте, словно светлячки, но по обилию мата было ясно, что это не насекомые.
— Ну и чё думаешь? Сёмыч подъедет? — спросил гудносый.
— Ясен пень. За то, что Гаврюха опустил Сёму, он его не простит, — ответил хриплый.
— Ой, да ладно тебе. А когда Кирюха ему нос сломал, простил же, — парировал гундосый.
— То было другое дело. Если б Сёма вальнул гвардейца, то его даже папаня бы не отмазал.
