Гена на самом деле изменился, если в начале полета это был наглый тип, который считает, что ему все дозволено, то алкоголь с примесью наркотика сделал из него приветливого парня.
— Нет, спасибо, я не нуждаюсь в дополнительном кайфе.
Господи, отчего же так мерзко?
Смотрю на Артёма: бледный, глаза почти черные, расслабленная поза. Он лениво стучит по столу зажигалкой, наблюдая за мной. Громов тоже смотрит, но так странно, словно видит меня впервые, лишь легкий налет интереса, не более.
Словно и не было вчерашнего его ночного визита ко мне и утреннего секса.
Ничего не было.
— Она классная, да? Девчуля, а хочешь быть любовницей будущего мэра?
— Очень заманчивое предложение, но я вынуждена отказаться.
— А что так?
— Я не нуждаюсь в любовниках. Ни в каких.
— Шутишь, да? Любая только и ищет момента как бы заскочить на член побогаче. Иди ко мне, пощупаю тебя. А хочешь денег? Где мой дипломат? Громов, дай ей денег, сговорчивей будет.
— Не возьмет, она гордая.
— Так мы и не таких уламывали."
"Не могу больше на это смотреть и слушать, как Гена, обдолбанный и накачанный двадцатилетним коньяком, несет ересь.
Шульгин облизывает пересохшие губы, втягивает дорожку белого порошка, откидывается на спинку кресла, а меня начинает тошнить.
Сейчас меня на самом деле вывернет наружу обедом, прямо на это дорогущее ковровое покрытие.
Братишка мой старший, Илья, также употреблял, конечно, не этот отборный сорт кокаина, который сейчас рассыпан по столу. То была совсем другая, отвратительно дешевая дрянь, на которую только и хватало ворованных денег.
Семь лет уже как лежит на кладбище, смерть в результате передозировки наркотических средств, так показало вскрытие, без него было ясно, сама лично видела. Его трясло так, что ни в жизни не забуду. Наверное, к лучшему, отмучился, и мать отмучилась, хотя не скажу, что она сильно страдала.
Моя отправная точка в другую жизнь, в большой город, за мечтой. Можно сказать Илюхе «спасибо», не он бы, наверное, также закончила бы или жила бы в том дерьме и сейчас.
— Извините, мне надо разогреть обед. С вашего позволения, я отойду, все будет готово через двадцать минут.
Ухожу, лишь бы не видеть их, а перед глазами Илья, выгибает спину дугой на грязном полу подъезда, изо рта идет пена, закатывает глаза. Там же валяется шприц. Илья лежит, раскинув до синевы исколотые руки так, что не видно вен. Его друзья, такие же торчки, так и не поняли, что случилось, откинутые, ловили приход.
Братишка тоже словил. Но свой. Навсегда.
