Ну, она теперь мне даст жизни! Потом вспомнил, что я уже сам все рассказал. Эх, перетрусил тогда, не стоило так раскисать. Да теперь уж нечего, назад не попрешь. Я сказал:
— А мне все равно. Старший, младший, вы или другая…
Она усмехнулась:"
"— Тебе-то все равно. А мне — нет. Я с тобой буду разбираться долго и всерьез. И ты мне не хами. Ты со мной вежливо разговаривай. Понял?
Я кивнул головой и тихо сказал: «Понял». Потому что глаза у нее потемнели, потяжелели, как свинцом налились. Я почувствовал в этой девчонке что-то такое, что спорить с ней и грубить сразу расхотелось.
А она как ни в чем не бывало сказала:
— Ну, вот и познакомились. Садись, Юронис.
Я осторожно уселся на краешек табурета. Она снова усмехнулась. Я заметил, что пугаюсь ее усмешки.
— Ты уж садись как следует, прочно. У нас разговор не минутный.
Она взяла ручку, обычную школьную ручку с перышком «86», и я увидел, что на указательном пальце у нее синяя клякса. Ручку в чернильницу она так и не обмакнула. Подержала, подержала и, видно позабыв, что собиралась писать, положила снова на стол.
Она задумчиво смотрела в распахнутое, четко расчерченное решеткой окно. Там догорал поздний летний закат. А я для нее не существовал, как будто я испарился. Потом резко обернулась:
— Ты знаешь, где находишься сейчас?
Я кивнул:
— В тюрьме.
И снова она усмехнулась:
— Нет, это не тюрьма. Тюрьма тебе еще только предстоит. Ты сейчас в МУРе, на Петровке, тридцать восемь. Слышал о такой организации?
— Слыхал.
— А про музей имени Пушкина слышал? Или про консерваторию?
Я пожал плечами.
— Не слышал?
Я осторожно промолчал. Она, наверное, какую-нибудь пакость мне готовит. Что-нибудь в музее этом сперли, так она мне пришить хочет. А я там сроду не был. И не слыхал про него.
Но она как будто забыла свой вопрос и внимательно смотрела мне в лицо.
— Сколько тебе лет?
— Семнадцать.
Не заглядывая в бумаги, она поправила:
— Семнадцать лет, десять месяцев, двенадцать дней. Это ведь немало, а?
— Да, немало, — сказал я.
— А ты понимаешь, чувствуешь, что вы с Лаксом натворили?
— Понимаю, но я не хотел, я ведь не думал, — уныло забубнил я, боязливо посматривая на нее.
Я хотел сообразить, что ей надо: чтобы я каялся, что ли?
А она замолчала и смотрела на меня спокойно и строго. Я испугался ее взгляда. Будто она меня на рентген брала. Она долго молчала, потом спросила:
— Ты к Лаксу хорошо относишься?
— Конечно. Он же мой друг.
— А вот представь себе, что кто-то воткнул ночью Володьке в спину нож.
