Никто и ничего…
— Агентура?
Щукин вздохнул:"
"— Я самолично поставил всех на дыбы. Агентура, конечно, какая-никакая, но есть… Спервоначалу подозрение пало на горчишников[30]. Те, по правде сказать, в последнее время несколько распустились. Хабалят[31]. На ярмарках затевают драки, в табельные и базарные дни пьют и озорничают, пристают к обывателям. Девчонку прошлой осенью снасильничали, весной красильщику Головушкину баню сожгли.
— За что?
— А он им на улице замечание сделал.
— Чего же вы их терпите?
— Родители девчонкины спервоначалу дали заявление, а потом забрали.
И Головушкин то же самое.
— Запугали?
— А то! Но начальство осталось довольно — статистику подправили. Посему я получил команду ничего не предпринимать.
— Понятно. Серьезная шайка?
— В праздники человек двадцать собирается. Из пригородной Потаниной деревни, с выселков, с Красницкой дороги. Молодежь, но лихая. Там, где отца нет или есть, но пьяница. Ходят с ножами, могут их и в ход пустить. Обывателям неприятно.
— Кто главный?
— Ваня Модный.
Сын купца первой гильдии Селиванова. Развращенный малый, и вообще гнилой не по годам. Купец этот кредитовал кое-кого… для начала лесного дела…
Лыков молча скосил глаза в сторону кабинета исправника, и Щукин так же молча кивнул.
— Но ведь убийства уже из статистики не выкинешь. Почему отбросили горчишников?
— Потому, что это не они.
— Точно ли?
— Я, господин Лыков, свое дело знаю, — спокойно ответил сыскной надзиратель. — Кого хошь тут спросите. И душегубам потачки давать не склонен.
Ребенка убить — это не баню сжечь. Тут другие должны быть люди.
— Или нелюди…
— Как угодно. У всех горчишников доказанное инобытие. В этот вечер их шобла сидела в кабаке Коммерческого. У Вани именины аккурат 2 июня. Папаша денег дал и уехал в Кострому по торговым делам. Начались пьяные аллюры, с мордобоем и песнопением. Гуляли основательно, пока все не обблевались. Намулындались так, что которые и утром еще спали.
— Хорошо. Где еще искали?
— Психованных всех проверили.
И не только варнавинских, но и на пятьдесят верст вокруг. Насчитали девятнадцать дурачков, но все оказались тихие. Опять, они завсегда на виду. Трое-четверо лишь из них шляются по уезду наги-босы, юродствуют. Один даже из Семенова ходит. Нет, и не они.
— Беглые, дезертиры?
— Вот тут в самую точку! Такие имеются завсегда. Сколько их — никто не знает. Потому староверов тут очень много, а они весьма любят этого брата от властей укрывать. На зиму особенно.
