Все, что раньше грело разум, возбуждало спортивный азарт и ярость, еще было живо, щемило самолюбие и даже кровоточило, но както тупо, словно заглыхающая боль, когда вырвут зуб.
Он стоял на задней площадке полупустого автобуса, глядел в убегающие улицы и перебирал в памяти имена людей, которые смогли бы укрыть его хотя бы на одну ночь или помочь выбраться из города. Среди множества тех, кого хорошо знал и с кем был близок, не мог найти ни одного. Нет, верные ему были, например, Алан или тот же Шутов, бывший в вечной оппозиции ко всем и вся, но о них хорошо известно команде, которая наверняка им завидовала.
К тому же неизвестно, где они сейчас, если бард звонил от матери из Осинников, а в карманах ни телефона, ни документов, ни денег...
И вдруг без какой-либо подсказки в сознании всплыл образ хранителя геологического музея, можно сказать, недавнего противника, и сразу же возникла надежда. Этот не выдаст и поможет! Да и никому в голову не придет искать его в музее.
..
Балащук уже забыл, когда в последний раз ездил на городском транспорте, не знал ни маршрутов их движения, ни остановок, поэтому перешел ближе к выходу и стал смотреть сквозь широкую, стеклянную дверь, ориентируясь по улицам. Судя по всему, автобус шел в центр, по проспекту Кирова. Редкие пассажиры в салоне сидели с отстраненным видом, глядели в разные стороны, и на Глеба никто не обращал внимания. Это было хорошо, но он, все еще увлеченный недавним открытием, помимо воли своей повернулся к ним и сказал:
– Люди, смотрите друг другу в глаза! Пока светло и пока вы близко!
Пассажиры запереглядывались, кто-то усмехнулся, верно приняв его за пьяного, а кто-то и вовсе отвернулся, но в это время открылась дверь, Балащук вышел на улицу и, оказалось, вовремя: от остановки на проспекте Металлургов до Геологического музея было совсем близко.
Тут же и созрело шальное решение: нужно дождаться утра, прийти в офис и посмотреть им в глаза. Каждому!
Даже в центре города он шел открыто, хотя видел некоторое оживление милицейских машин, несущихся с мигалками, и патрульных нарядов в пятнистой, омоновской форме, явно приглядывающихся к прохожим.
Несмотря на это, он благополучно добрался до музея, зашел со двора и постучал в ободранные взрывом двери. И только сейчас подумал, что все события, перевернувшие, сокрушившие его жизнь, начались, по сути, с того момента, как он впервые здесь очутился.
