Губы Брэна приоткрываются, и он смотрит на меня. Нет, я никогда не разговаривал с ним в таком тоне. Я всегда отшучиваюсь, когда он такой ворчливый и зажатый, но меня это уже просто достало.
Я не могу перестать думать о том, что сказал Джереми, и это не дает мне покоя."
"— Николай… — вода плещется, когда он опускается на колени между моих ног, а затем обхватывает руками мою шею.
Я встречаюсь с его широко раскрытыми голубыми глазами, и впервые не смягчаюсь от одного только вида его лица или тепла, исходящего от его тела.
Впервые я не растекаюсь лужицей только от того, что он произносит мое имя или прикасается ко мне.
— Убирайся.
Он качает головой и крепко сжимает меня в объятиях.
— Мне жаль.
— Какого хрена ты продолжаешь извиняться, будто это стало рефлекторной реакцией? Это чертовски жалко.
Он вздрагивает и опускает руки по обе стороны от себя.
— Я… просто уйду.
— Давай. Убегай, как ты это умеешь.
— Чего ты, черт возьми, от меня ждешь? Я пытаюсь загладить свою вину, а ты набрасываешься.
Я ничего не сделал, чтобы со мной разговаривали в таком тоне.
— Ничего? Ты буквально прячешь меня, как будто я твой грязный гребаный секрет. Как будто тебе стыдно быть со мной на глазах у твоих дорогих друзей и семьи, и вдобавок ты скрываешь себя от меня. И это ты называешь гребаным ничего?
— Ты сказал, что не против.
— Может быть, уже нет.
Его губы дрожат.
— Ты… снова меня бросаешь?
— Тебе бы это понравилось, не так ли?
— Нет! Мне бы это не понравилось! — его голос повышается, а рука дрожит, когда он смотрит на меня такими чертовски печальными глазами, что это тянет за сердце, которое я должен был закалять.
— Не оставляй меня.
— Тогда дай мне что-нибудь. Что угодно. Я не хочу оставаться за твоими стенами. Так, блять, не бывает.
— Почему ты хочешь узнать меня? — он дергает себя за волосы, перебирая пряди пальцами, пока его лицо не становится красным. — Просто почему?
Я встаю на колени и отпихиваю его руку.
— Прекрати причинять себе боль, или я клянусь, блять…
Мои слова обрываются, когда я замечаю под толстыми часами, которые он всегда носит, даже когда спит, пластырь.
Он сказал, что это подарок его мамы, который имеет сентиментальную ценность, и я решил, что он маменькин сынок, которому нравится всегда иметь память о ней.
Сейчас, однако, я понимаю, насколько был наивным.
Я сжимаю его запястье, и его глаза увеличиваются в размерах, когда я начинаю снимать часы. Брэн приходит в ярость и пытается вырвать свою руку.
