Когда я был в рехабе в другой стране, к нам привезли девочку. Тогда Агате было семнадцать. Отец — депутат законодательного собрания. Шишка при чинах и вообще персона, которая не может быть порицаема никоим образом.
А тут несовершенная дочь, которая бухает как не в себя, еще и травку курит. Привезли ее в клинику в неадекватном состоянии. Как она перелет через океан перенесла и не заблевала там все, непонятно."
"Батя ее, к слову, за те два года, что она провела там, не приехал ни разу. Боялся засветиться.
Когда Агата пришла в себя, — устроила погром.
Даже пыталась перерезать себе вены, да только вот не нашла, чем это можно сделать. Как дикий зверек, не подпускала никого к себе.
Даже седативные не помогали, она была бешеная и неуправляемая. Не хотела никого слушать и упорно говорила, что ее украли, требовала встречи с отцом, которому до нее не было вообще никакого дела.
На тот момент я уже устойчиво ощущал себя хорошо, пропало желание приложиться к бутылке. Меня приставили к ней наставником.
Пришлось нелегко, но я нашел подход к девочке. По сути, она была недолюбленным одиноким ребенком, которому казалось, что весь мир против нее.
С моей помощью она выбралась из зависимости. В какой-то момент тон ее разговоров изменился, и я понял, что девочка хочет большего. В последний день, перед моей выпиской, она пришла ко мне в комнату и разделась догола. Открыто предлагала себя.
А потом долго извинялась, вымаливая прощение, когда я выставил ее за дверь. Нет у меня к ней романтических чувств и не было никогда.
Но чувство ответственности за нее осталось.
После того, как я уехал, Агата пропала с радаров. Через какое-то время вернулась на родину, стала изредка ненавязчиво писать мне. Ничего сверх того — она могла месяцами не давать о себе знать, и я практически забыл о ней. Не мне судить того, кто оступается.
Как бы то ни было, сейчас я не могу оставить ее одну в такой момент. Ей нужна помощь.
Агата живет в небольшом коттеджном поселке с таунхаусами. Подхожу к нужной двери и звоню в нее.
Девушка открывает мне — в короткой майке в обтяжку, через ткань которой выделяется грудь, и полупрозрачных стрингах. Нихуя себе диверсия, что тут сказать.
Агата пьяна, ее шатает.
— Славочка! — виснет на мне, лижет ухо.
Бр-р.
— Накинь что-нибудь сверху, — говорю ей и снимаю с шеи ее руки.
— У-у-у, бука какой! — заигрывает со мной и крутится: — Тебе не нравится?
Голая задница мелькает перед глазами, не вызывая совершенно никаких эмоций.
