Ударил связал, напугал до чертиков. Там одежду порвал. И я не знаю, почему он остановился, Олесь, но так мерзко мне еще никогда не было. После стал денег предлагать, чтобы я с ним была. Я отказалась. Он меня домой привез. А еще у меня больше работы нет. Я на ипотеку платеж почти собрала. Что теперь будет, а?
Я слушаю внимательно и бешусь. Врожденное чувство справедливости требует, чтобы я повела Олесю в полицию. Общение с Холодовым подсказывает, что это бессмысленно. Как бы мне не хотелось жить в мире, где хорошего больше, чем плохого, и правда торжествует – это не так.
– Ты знаешь, кто это был? – я не могу это не спросить.
Полина мгновенно меняется: от растерянной девочки не остается и следа.
– Я не скажу. И Матвею не рассказывай. Он его убьет. А в ответ его или тоже убьют, или посадят.
Мне бы хотелось сказать, что этого не будет. Но я точно знаю, как отреагирует сын. И он обязательно доберется до мерзавца. Но какую цену за это придется заплатить? Как решить, что делать?
– Поль, я бы не хотела, чтобы ты думала, что ты для меня не важна.
Ты – моя дочка. Но я не знаю, как быть. То, что с тобой пытались сделать, нельзя оставлять безнаказанным. Но и ресурсов бороться у нас нет. Если рассказать Матвею, он ... Он сделает то, что должен. Но будет ли тебе от этого легче?
Она невесело усмехается:
– Я все это знаю. Поэтому и прошу – не говори Матвею.
От такого поступка разит трусостью. Но я так устала. Я хочу простых, размеренных дней, наполненных обычными вещами. Без потрясений.
Но у девочки душа болит не только из-за пережитого насилия.
– Поль, насчет ипотеки не переживай – я добавлю, если не хватит. От похорон должны остаться деньги.
Решение наших проблем приходит спонтанно.
– Поехали домой? Вот прям сейчас соберем вещи и на такси уедем? От Саввы магазины остались, ты и Матвей учиться пойдете. Ты же педиатром хотела стать. Как твоя мама.
Полина напрягается, как будто хочет возразить.
Потом передумывает.
– Поехали, – соглашается, кивает белокурой головкой, – Только мне не хочется, чтобы ты думала, что я у вас на шее собираюсь сидеть.
Я...
Перебиваю ее:
– Какая же ты маленькая дурочка! Да я бы тебе последний кусок хлеба отдала...
Красивое личико дышит серьезностью:
– Я знаю, Олесь. Я помню, как ты и Матвей меня после смерти родителей выхаживали.
– Тогда, что мы здесь забыли? Не приняла нас Москва. Да и неуютно мне тут. Я бы сюда не поехала никогда. Так жизнь сложилась.
Переглянувшись, мы начинаем собирать вещи. Их немного.
