Она уселась на место, потом подумала и пересела — так, чтобы оказаться спиной к зулусу.
— Тяжко пришлось? — спросил проницательнейший Валерий Владимирович, и в голосе его прозвучало сочувствие и некоторое превосходство, как будто он знал нечто такое, о чем не имела никакого представления Ингеборга Аускайте.
— Не слишком, — буркнула Ингеборга, — все в порядке. Передайте мне, пожалуйста, мои палочки.
— Вы умеете есть палочками? — удивился историк.
— Умею, — ответила Ингеборга мрачно, — глупо любить китайскую кухню и не уметь есть палочками.
Историк пожал плечами. Он был уверен, что любит китайскую кухню, но есть палочками не умел.
— Я же говорил вам, что это люди совершенно из другого мира, — начал он, — и дети их совсем не похожи на детей из нашего, привычного мира. Вот почему учить их надо совсем не так, как учат обычных, нормальных детей. Их нужно заставлять страдать! Нужно, чтобы они на своей шкуре испытали, что такое сильные чувства. У них есть абсолютно все, что только можно купить за деньги, а человеческих чувств никаких нет! Вы видели, какие шоферы привозят некоторых наших учеников?
— Нет, — отрезала Ингеборга, доедая лапшу.
Иван Степанов, который, блестя глазами, показывал ей рыбок, вовсе не производил впечатление ребенка, которого нужно заставлять страдать. Его хотелось… защитить.
— Я уверен, и директор во многом со мной согласен, что, только на своей шкуре почувствовав чужое несчастье, эти дети обретут шанс стать людьми.
— У меня такое впечатление, — перебила Ингеборга, — что вы говорите про психоневрологический стационар или колонию для несовершеннолетних преступников, а не про нашу школу.
Валерий Владимирович усмехнулся.
— Вы еще многого не понимаете в нашем деле, Инга. Кстати, оно гораздо труднее, чем может показаться на первый взгляд. Вы же до… прошлого года научной работой занимались? Верно? Я ничего не путаю?
— Не путаете.
— Ну вот. А тут — живые люди. Да еще такие сложные, как маленький Степанов и его отец. Это все совсем не просто. Попробуйте втолкуйте этому малышу, который ни в чем не знает отказа, что есть дети, для которых сникерс — непозволительная роскошь.
— Пардон, — сказала Ингеборга и отодвинула пустую пиалу, — вы хотите разъяснить мне суть классовых противоречий? Разделение на бедных и богатых? Несправедливость устройства мира?
— Юпитер, — Валерий Владимирович улыбнулся, — ты сердишься, следовательно, ты не прав. Давайте-ка лучше выпьем вина, Инга. Здесь подают отличное белое вино.
