И часы тикают так, что тянет сейчас же повеситься над этим столом с селедочными костями, не видеть ничего, особенно желтой фанерки вместо окна…
Как это все с ним вышло? Почему он здесь? Где родители и светлая квартира, залитая спелым, как дынька, южным солнцем? И где запах кофе, чистоты и материнских духов, всегда витавший в кухне? Кто теперь спасет, защитит, не даст пропасть? Кому он теперь нужен?!
Или нет. До обители он не доберется. Его схватят по дороге. Схватят и непременно убьют. Нужно искать того мужика, главного на этой проклятой стройке.
Может, он и не убьет.
Может, и вправду он не убьет? Простить не простит, но ведь… и не убьет же! Это страшно, это во много раз страшнее, чем купить билет в общий вагон, но это единственный способ спастись.
Господи, помоги, вразуми сироту!.. В последний раз наставь на путь истинный.
А что он ему скажет, тому мужику? Что сатана заставлял его делать всякие пакости, а теперь грозится совсем убить, если он, Леонид Гаврилин, не сделает еще одну, последнюю?
Не поверит тот мужик.
Ни за что не поверит. Да будь на его месте он сам, Леонид Гаврилин, ни за что не поверил бы полоумному субъекту с расплывчатым взглядом и трясущимися руками.
В допотопном телевизоре, что-то неслышно бормотавшем в углу, вдруг сбилась картинка, пошла серыми трескучими полосами, и он понял, что начинается самое страшное.
Как у зайца, выскочившего на дорогу, в свете автомобильных фар делается что-то вроде столбняка, так у Леонида Гаврилина внезапно отнялись ноги, а загривок словно бы вскипел — на крыльце сильно топали и ругались, дергали и ломились в хлипкую дверь.
Спасенья нет. Он опоздал на свой поезд до тихой обители.
Он не успел уйти. Сейчас его будут убивать.
У него хватило сил только чтобы закрыть глаза, чтобы не видеть, как именно его будут убивать.
Дверь отлетела, ударилась о стену, и негромкий голос сказал презрительно:
— Ну что? Что с тобой делать-то? Тебя предупреждали? Предупреждали! Просили? Просили! А ты?!
* * *
Утром неожиданно объявилась Леночка.
Леночка обладала потрясающей, ни с чем не сравнимой способностью объявляться именно тогда, когда она была меньше всего нужна.
— Степ, ты мне звонил? — спросила она ласково, и ее голосок вполз ему в ухо, пробил все слабые и хилые перепонки и в полном соответствии с правилом буравчика ввернулся в мозг. — Я в Греции была. Грелась. Знаешь, как хорошо холодной весной на теплом солнышке погреться? М-м-м… Только ты никогда со мной не ездишь.
