— Давай еще полежим, — попросил он, ненавидя себя за жалкий тон вокзальной сироты, — до Ивана целых полтора часа. Давай полежим, а?
— Давай, — моментально согласилась Ингеборга, — поесть мы и с ним вместе можем, а вот полежать…"
"— Ты уедешь? — спросил он внезапно. Он не собирался спрашивать. Наоборот, он собирался предоставить решение этого вопроса ей самой, но не удержался.
— Ты хочешь, чтобы я осталась? — спросила она живо.
— А Иван нас не застукает?
Он молчал. Какое это имело значение, застукает их Иван или нет! Он спрашивал ее совсем про другое.
— Конечно, я могу остаться, — сказала она задумчиво, — я почитаю Ивану на ночь, а потом мы телевизор можем посмотреть, или что еще ты там делаешь по вечерам…
Он схватил ее и прижал к себе так, что внутри у нее что-то жалобно пискнуло.
Пожалуй, все правда. Пожалуй, это не новый способ дрессировки зверей.
— Вот и хорошо, — сказал он ей в ухо и почувствовал, как покрывается щекотными мурашками ее кожа между лопаток, — а телевизор мы вполне можем и не смотреть. Жалко тратить вечер на телевизор!..
Через десять минут он спал каменным сном насмерть уставшего человека, а Ингеборга жалостливо смотрела ему в лицо.
Из художественной литературы и американского кинематографа ей было хорошо известно, что мужчины не выносят, когда их жалеют. Несмотря на всю сомнительность данного постулата, она была рада, что он спит и она может вволю нажалеться на свободе.
Под глазами и на висках у него лежали желтые тени, а светлые ресницы оказались неожиданно длинными и наивными, как у белобрысой деревенской девчонки.
Пальцы вздрагивали во сне, сжимались в кулаки, и Ингеборга осторожно распрямила их, как будто стиснутых сильной судорогой. Он дышал почти бесшумно, хотя ей почему-то казалось, что он непременно должен сопеть, как медведь в берлоге. Впрочем, она точно не знала, как именно сопят медведи. Ей представлялось, что очень уютно.
